Маленькие повести о любви

—  Да не  проблема,  — Аня пожала плечами.  — Можно и  детей доставлять, вот в этом я точно мастер. — А, кстати, — сказала она после некоторой паузы, — а как мне сегодня ваших детей отдадут? Они  же не  отдают их первому встречному. — Правильный вопрос, грамотный и очень по делу. Он опять достал блокнот и начал писать в нем мелким четким почерком. Подписался. Отдал листок Ане. —  Отдадите его охраннику. Здесь есть мой телефон. Пусть он мне перезвонит. — Хорошо. Детей как зовут? — Саша и Сережа Малышевы. Третий класс «Б». Аня высадила Андрея Ивановича и  уже собиралась отъехать, когда он замахал ей рукой, чтобы остановилась. — Аня, вы не хотите спросить, сколько будете получать? —  Ой, простите,  — смутилась она.  — Я совсем забыла. Так сколько? Он назвал цифру, вполне достойную, даже несколько больше, чем она предполагала. — Идет? — спросил он. — Идет. — Тогда до завтра? К 9:30. — До завтра. Вечером Аня едва дождалась прихода мужа с  работы, чтобы поделиться с  ним этой потрясающей новостью. Вернее, она сказала это как  бы между прочим примерно через десять минут после его прихода. Илья умывался и  причесывался в  ванной, как делал это каждый день после трудового дня и  двух поездок на  метро. Аня заглянула в  ванную комнату, присела на  крышку унитаза и  стала внимательно наблюдать за  его действиями. Он поймал ее взгляд в зеркале и удивленно повернул к ней голову. — Что-нибудь случилось? — голос был встревоженный. — Я работу нашла, завтра выхожу. — Вот это да! Здорово! Давай подробности! Ане было приятно, что муж совершенно искренне обрадовался за нее. Прошедшие две недели, когда она получала одни отказы, он

даже не  спрашивал, как у  нее дела, что ее сильно уязвляло. «Вот, даже он не  верит, что я смогу работу найти»,  — думала она. Но сегодня она во всех подробностях рассказала о звонке Марьяны и последовавших за этим событиях. — Начальник, конечно, грубиян, но я его, похоже, укротила, — сказала она. — Это ты можешь… Аня не  поняла, чего больше в  этом замечании  — восхищения или сарказма, но  решила сегодня не  выяснять от  греха подальше, слишком хорошее у нее было настроение. —  Но  я все-таки боюсь,  — начала она.  — А  вдруг я не  справлюсь, и  дома все будет кувырком, и  вся эта затея будет только во вред, а не на пользу. — Ерунда! Со всем ты справишься, а что касается дома, то тут ты права, надо нам кое-что обсудить. А  есть мы вообще сегодня будем? — спросил он. «Вот-вот. Я как раз об этом. Работаешь ты или не работаешь — неважно. Ужин должен быть на  столе при любом раскладе»,  — подумала она и была совершенно не права. —  Миша-Маша,  — сказал Илья, когда они все собрались за  столом (он так, одним словом, называл иногда детей, когда обращался к ним обоим). — У нас есть серьезное дело, о котором мы с  мамой хотим поговорить. Мама с  завтрашнего дня будет ходить на  работу. Это очень хорошо, но  это вносит некоторые изменения в  нашу с  вами жизнь. Нам теперь придется все делать самим, это понятно? — Понятно, — раздался нестройный хор из двух голосов. — А что значит все? И готовить тоже? — спросила Маша. Аня только собиралась ответить, что готовить она будет, как и прежде, но Илья ее опередил, взглядом приказав замолчать. —  А  что тебя пугает, дочь? Ты что, сосиски сварить не сможешь? Или пельмени? —  Я не  умею,  — Маша была просто возмущена таким предположением отца. — Я никогда этого не делала. — А мы тебя научим, тут нет ничего сложного. — Ладно, — энтузиазма в голосе девочки не было.

— Второе, — продолжал Илья, — порядок в доме поддерживать и  игрушки убирать по  первому требованию. Вы отвечаете за детскую и гостиную, я за кабинет. Это ясно? Дети кивнули. Дело явно принимало серьезный оборот. Никогда отец так с ними не разговаривал. Аня тоже была изумлена. Она давно не  слышала от  Ильи такого количества слов за сравнительно небольшой отрезок времени. —  Третье. Уроки будете делать либо дома, либо на  продленке, к нашему приходу все должно быть сделано. Если есть вопросы, то мы с мамой поможем, но только как исключение, а не как правило. Миша, тебе все ясно? Сын, привыкший, что мать практически постоянно сидит рядом, когда он делает уроки, и  отвечает на  все его вопросы, грустно кивнул. У Ани защемило сердце от этой картины. Стало ужасно жалко малышей, которым теперь придется ходить на  продленку, обедать в столовой, лишиться дополнительных занятий. —  А  танцы?  — Маша задала интересующий ее вопрос и  ждала пояснений. — Прости, детка, но на танцы тебя некому будет водить, — Аня была ужасно расстроена, так же, как и дочь. —  Мама, мы что, теперь бедные?  — это был уже вопрос от Миши. — Не совсем бедные, но и не очень богатые. Мы средние. — А раньше были богатые? — сын хотел все выяснить до конца. — Нет, сын, — сказал Илья. — Мы никогда богатыми не были, но  сейчас времена трудные, поэтому приходится всем стараться. Вот мама и пошла работать, и это очень хорошо. — Чего же хорошо? Хорошо — это когда богатые. —  Не  совсем так, сын. Давай разбираться. Откуда, по-твоему, у человека может образоваться богатство? —  Ну, не  знаю. Например, он клад нашел или наследство получил. — Да, клад мы не нашли, тут нам не повезло, и наследство ни от кого не получили. — Можно еще банк ограбить, — предложила Маша.

—  Это ты мне предлагаешь сделать? Вот уж спасибо!  — Илья засмеялся первым, а за ним и вся семья. — В общем, чтобы быть состоятельным, нужно много и хорошо работать. Вот мы с  мамой и  будем работать, и  вам тоже придется бросить дурака валять и заняться делом. А кто не будет выполнять эти требования, будет наказан. Это я на  всякий случай, чтобы вы знали. Дети покивали головами и  отправились после ужина собирать игрушки, разбросанные по всему дому. —  Потрясающая речь,  — восхищенно сказала Аня, когда они остались на  кухне одни.  — Я вот только хочу знать: как ты собираешься их наказывать? — Что-нибудь придумаем, — сказал Илья и улыбнулся. Ноябрь. Среда Когда в  начале десятого Аня пришла на  работу и  секретарь провела ее в  большую комнату со  стеклянными перегородками, в  которой, похоже, сидела вся команда архитекторов, каждый за  своим компьютером, то поняла, что все уже в  курсе ее вчерашнего выступления. Пока она шла к своему рабочему месту, следуя за Аней-секретарем, то ловила на себе приветливые взгляды своих будущих коллег. Один парень даже подмигнул ей, причем в  этом не  было никакого сексуального подтекста, а  просто одобрение, граничащее с  восхищением. Через минуту к  ней подошла женщина моложе ее лет на  пять и  сказала, что ее зовут Катя. —  Здравствуйте, это вы меня вчера не  дождались,  — сказала она.  — Но, вижу, Андрей Иванович и  сам все решил. Ну и прекрасно! Добро пожаловать! Остальные ребята тоже стали подходить знакомиться, но в этот момент пришел Андрей Иванович. Народ поспешил к  своим рабочим местам. Видимо, здесь все было строго. Начальник подошел к  столу Ани-секретаря, вынул из  портфеля большую коробку конфет и положил ее на стол перед девушкой.

—  Аня, я вчера малость погорячился, я прошу простить меня,  — сказал он достаточно громко, так, что все головы мгновенно повернулись в их сторону. —  Ну что вы, Андрей Иванович, не  нужно, это все ерунда,  — залепетала девушка. Ее щеки стали пунцовыми. — Нужно, нужно, — он подталкивал конфеты девушке, которая в  полном смущении пыталась ему их вернуть.  — Попьете с ребятами чаю в перерыве. —  Так,  — повернулся он к  коллективу.  — Концерт окончен, всем за  работу! Хотя нет, еще одно дело. Вот новый сотрудник  — Анна Семеновна Большакова. Будет моим личным помощником. Всем максимально быстро ввести ее в курс дела и вообще всячески помогать на первых порах, потом она вам помогать будет. Всем все ясно? Тогда начали! Анна Семеновна, загляните ко мне через десять минут, пожалуйста! Начался ее первый рабочий день: Андрей Иванович продиктовал ей содержание письма, которое звучало примерно так: «Если вы, (далее шло непечатное выражение), не  заплатите в  течение ближайших трех дней, то не  видать вам проекта как своих ушей». Аня должна была изложить эти мысли в надлежащей форме, прислать ему черновик и  после его одобрения послать заказчику. Не  с  первого раза, но  письмо у  нее получилось и  было отправлено по  электронной почте, а  оригинал подшит в специальную папку. Потом было еще несколько деловых звонков, и так за этой суетой прошла первая половина дня. Пора было ехать за  детьми, которых она благополучно доставила и  сдала домработнице. Вернулась на  работу, написала еще пару писем. Подумала: «А ничего, нормальная работа, могло быть и хуже». Вечером с  интересом наблюдала, как все остальные члены семьи стараются выполнить правила, установленные Ильей. Уроки были почти сделаны в школе и представлены родителям, дома был относительный порядок, а  Илья даже мусор донес до  мусоропровода по  собственной инициативе. «Надолго  ли этой сознательности хватит?» — думала Аня, но сейчас ей было хорошо, как давно уже не было.

Ноябрь. Понедельник Аня работала уже больше двух недель и втянулась в этот новый для нее ритм. Утром, отведя детей в школу, она садилась в машину и  успевала на  работу даже чуть раньше положенного, пила кофе с  чем-нибудь вкусным в  компании коллег, которые все были немного ее моложе, но  приняли за  свою, называли по  имени, вводили не  только в  курс профессиональных дел, но  и  делились тонкостями взаимоотношений в  коллективе. Это не  были злые сплетни у кого-то за спиной. Ребята подшучивали друг над другом, а  ей, не  понимавшей истоки этих шуток, объясняли их смысл. Очень быстро она стала частью этой команды и  ходила на  работу с удовольствием. Сегодня, отведя близнецов домой, она, как всегда, позвонила в  дверь и, как только домработница открыла ее, собиралась сесть в лифт, который еще не успел уехать с этажа. Но та попросила Аню зайти, так как Андрей велел принести ему какие-то книги, нужные ему для работы. Аня зашла в  прихожую, из  которой были видны и кухня, и гостиная. В гостиной у окна стояло инвалидное кресло, в  котором практически спиной к  ней и  лицом к  окну сидела молодая женщина. Аня видела только тонкую руку, неподвижно лежащую на  подлокотнике кресла, и  чуть вьющиеся светлые волосы, которые развевал поток воздуха, идущий от приоткрытого окна. Мальчишки побежали к  ней, что-то стали ей рассказывать, она им отвечала, но при этом сидела абсолютно неподвижно. —  Да, это беда, это наша беда,  — чуть слышно сказала домработница, принесшая Ане книги из кабинета и проследившая за ее взглядом. —  Простите,  — Аня почему-то очень смутилась.  — Я передам Андрею Ивановичу. До свидания. По  дороге на  работу она вспомнила их разговор в  день знакомства и то, как Андрей (она про себя называла его по имени, а  ребята все для краткости  — просто «шеф») отреагировал на  ее замечание относительно жены. Да, очень неловко получилось. Аня  же не  знала, что его жена парализована. Стала думать, как тяжело ему приходится  — и  материально, ведь лечение и  даже

просто поддержание в стабильном состоянии таких больных стоит немалых денег, и, главное, морально. Аня решила этот вопрос ни с кем на работе не обсуждать, ведь никто из ребят об этом ни слова не сказал, может, и не знали. Но сама она все время возвращалась мыслями к  этой женщине, неподвижно сидящей у  приоткрытого окна. Что случилось с  ней? Как давно? Как она и  ее близкие справляются с  теми простыми вещами, которые для нормального здорового человека не  представляют никакого труда, а  для парализованного становятся неразрешимой проблемой, например, помыться, сходить в туалет, поесть, лечь в постель. Аня совсем по-другому стала смотреть на  шефа, на  его строгость, требовательность, резкие суждения. А  как еще должен реагировать человек, знающий, что такое настоящее горе, на всякие глупости, которые яйца выеденного не стоят. Члены его команды знали его нрав и с мелкими проблемами к нему не шли, предпочитая доносить их до Ани-секретаря или до нее. Теперь она понимала, почему, когда она первый раз пришла к нему с каким-то второстепенным вопросом, он в  довольно, правда, корректной форме, объяснил ей, что она для того и принята на работу, чтобы решать такие мелкие вопросы самостоятельно, а  не  отвлекать его по пустякам. Второй раз ей этого объяснять не пришлось: решать так решать. И  решала по  мере возможности. В  этом ей очень помогал опыт ее матери, которая много лет была при отце в качестве такого вот личного помощника, хотя деньги за это он ей не платил, говоря, что она и так у него все забирает. Когда нужно было решить какую-то проблему, Аня пыталась представить, что бы сделала на ее месте мама. Помогало. Ноябрь. Пятница Утром в  лифте Аня встретилась с  соседкой, вернее, со  свекровью своей соседки Алены. Пожилая женщина была выписана откуда-то из  дальнего Подмосковья, чтобы помогать воспитывать сына-первоклассника, учившегося вместе с  Машей. Ольга Ивановна услышала, что Аня с  детьми выходит из  своей квартиры, и задержала лифт, чтобы прихватить их.

—  Анечка, вы куда  же такая красивая поутру собрались?  — спросила она. — Я теперь работаю, Ольга Ивановна. — Вот и молодец! Трудно приходится? —  Да нет пока, но  я всего лишь третью неделю работаю. Да и дети мне помогают. Правда, дети? Те дружно закивали головами. —  Я вот только не  знаю, как буду, если кто-нибудь заболеет. У меня там такая работа, что дома особенно не посидишь. —  А  ты меня зови. Я с  удовольствием приду и  присмотрю за ними. —  Господи, Ольга Ивановна! Вы это серьезно? Я ведь с удовольствием. Я и платить вам буду, — обрадовалась Аня. — Я вполне серьезно. Платить — это ты брось! Можешь какой- нибудь подарок к празднику сделать. Лифт остановился на первом этаже. — Так ты звони, если что, — повторила соседка. «Вот ведь как отлично получается,  — думала Аня по  дороге на  работу.  — Илья, как всегда, оказался прав: будут проблемы  — найдется и  решение». Она всегда уважала мужа за  его трезвый, спокойный и  разумный взгляд на  вещи. Она даже шутила, что он уже родился мудрым стариком, на  что он только улыбался и пожимал плечами. Потом ее мысли переключились на сдаваемую квартиру, которую нужно было ремонтировать, так как все формальности уже были улажены. Почему-то Аня никак не  могла собраться с  мыслями, нанять бригаду. Что-то удерживало ее, отвлекало. И дело тут было вовсе не в деньгах. Обычно она все это решала с  легкостью, никого к  этим делам не  привлекала, Илью ставила перед фактом. Но в этот раз она никак не могла заставить себя действовать. Позвонила Марьяне, рассказала о  разговоре с  соседкой, потом стала жаловаться на  то, что никак квартирой не займется. — Мне почему-то вообще не хочется ею заниматься, — сказала она. — Хотя я понимаю, что тупо теряю деньги. —  А  я вот думаю, может, тебе вообще продать ее,  — сказала на это подруга.

«С  чего вдруг я должна ее продавать»,  — подумала она, но  мысль эта периодически возникала в  ее голове и  к  вечеру уже не казалась такой дикой. После ужина она сказала мужу, что им надо поговорить. — Что-нибудь случилось? — забеспокоился Илья. —  Ну почему обязательно должно что-то случиться? Я что, просто так не могу с тобой поговорить? — Можешь, но обычно этого не делаешь. Действительно, вспоминая последние годы, можно было сказать, что такое желание у нее практически не возникало. — А вот сейчас делаю. Она рассказала про предложение соседки. — Это просто супер! — сказал Илья. — Но платить надо. Это ты права. — Я тоже так считаю. И ей будет приятно, и мне спокойно, что она в следующий раз не откажется. Но у нас есть еще одно дело. Я вот подумала: может, нам продать ту квартиру? Илья удивленно посмотрел на жену. — Сама придумала? —  Нет,  — честно призналась она.  — Марьяна подсказала. Как считаешь? — Считаю, что к Марьяне ты прислушиваешься больше, чем ко мне. Я тебе об  этом говорил уже несколько лет назад, когда мы только сюда переехали. А ты что? Послала меня. — Послала, — согласилась Аня. — Ну, так что думаешь? —  Думаю, что наконец поумнела. А  что с  деньгами делать собираешься? Они долго обсуждали и  пришли к  общему выводу, что нужно купить однокомнатную поближе к  ним и  на  нормальном этаже. Из-за разницы в  районе и  метраже дело было вполне реальное  — такую квартиру и  сдавать будет проще, и  проблем с  протечками не будет. Аня вдруг осознала, что это первое совместно принятое с мужем решение за все одиннадцать лет их брака. Раньше она все решала одна или совместно со своими родителями. Деньги их, вот им и решать. И первый раз она задумалась, а какие чувства должен

был испытывать Илья в  этой ситуации. Паршивые чувства! Почему-то раньше ей это в голову не приходило. Декабрь. Понедельник Андрей Иванович попросил отвезти его на встречу. Как всегда в это время, движение было очень плотное, ползли еле-еле. Стали обсуждать, как будут проводить новогодние праздники, хотя до  них была еще пара недель. Аня сказала, что поедет с  семьей на  дачу, как они делали из  года в  год. Там было раздолье, отец с  Ильей сгребали снег, делали для детей горку, на  которую приходили ребята всего их дачного товарищества. Топили печь, готовили на  ней простую, но  всеми любимую еду  — кашу, картошку. Наряжали елку, которая росла перед домом и за эти годы вымахала в  очень большое и  красивое дерево. Аня очень любила эти дачные новогодние посиделки и  просто своей семьей, и с друзьями. — Здорово! Я давно уже никуда не ездил, — сказал Андрей. — Это из-за жены? Он резко повернулся к  ней всем корпусом и  долго молча смотрел. Ну кто ее, дуру, за язык тянул? Просто как-то вырвалось. — Да, из-за Кати, — только и сказал он. — Простите, Андрей Иванович! — Ничего, нормально. Он смотрел вперед через лобовое стекло. Глаза были грустные- грустные… — Это давно произошло? — Два с половиной года назад. Авария. — А что врачи говорят? —  Ничего толком не  говорят, но  я  же вижу, прогресс есть. Значит, и дальше будем работать. Аня не знала, что сказать ему, как подбодрить. Она видела в его глазах такую боль и  такую надежду, что вдруг мучительно позавидовала это парализованной женщине, которую муж так любит. Пыталась представить, как повел  бы себя Илья в  этой ситуации, и не могла. В последние годы что-то не очень клеилось

у них, отношения были напряженные. Правда, несколько лет назад у нее была возможность проверить силу его чувств. Это было, когда Миша только пошел в  школу. Утром Аня проснулась какая-то вялая, сильно голова болела, но  нужно было встать, накормить мужа, дочь, сына, отвести его в  школу. Вот как раз на  обратном пути из школы она и потеряла сознание. Когда очнулась, то никак не  могла понять, почему она в  больнице и  что произошло. Рядом сидел Илья, держал ее за руку. — Привет! Где я? Я долго спала? Он почему-то страшно обрадовался, услышав ее голос. — Ну слава богу! Двое суток была без сознания. — Не может быть! А как же дети? — Они с родителями, все с ними в порядке. — А ты? — Что я? Я здесь. — Двое суток? Судя по его двухдневной щетине, так оно и было. Пришел врач, пощупал пульс, послушал легкие. —  Все нормально, Илья Сергеевич, теперь все будет хорошо. Можете идти отдыхать, мы о  ней позаботимся. И  спасибо вам за все! Когда доктор ушел, Аня поинтересовалась, за  что спасибо. Оказалось, что он тут им какую-то аппаратуру настроил, пока она без сознания была, а то они мастера дождаться никак не могли. —  Иди уже домой, мастер на  все руки, а  то там дети,  — гнала она его, а он все не уходил, и в глазах была такая радость. Он приходил к ней каждый день, пока она лежала в больнице, приносил фрукты, конфеты. «Стоило заболеть этим проклятым гриппом,  — тогда думала Аня,  — чтобы убедиться, что я ему не  безразлична». Она очень гордилась, что у нее такой прекрасный муж, да еще и такой умный и  умелый, что его называли Ильей Сергеевичем, хотя он тому доктору годился в сыновья. Но почему-то ни разу так и не сказала ему об  этом. А  потом их жизнь опять закрутилась, одни мелкие дела и  проблемы сменялись другими, этот случай забылся, и  вот только сейчас Аня вспомнила о  нем со  всей отчетливостью.

«Неужели мне надо начать умирать или попасть в  аварию, чтобы он опять посмотрел на меня с любовью? — думала она. — А может, и это уже не поможет?» Февраль. Вторник Новогодние праздники прошли тише обычного. Отец на  дачу не  поехал, сказал, что дела. Погода была пасмурная, настроение соответствующее: каждый сидел в  своей комнате со  своим компьютером или планшетом, и  только дети развлекались как обычно, домой приходили только есть и спать. В  середине января благодаря знакомому риелтору совершилась сделка по  квартире. Новую квартиру ходили смотреть вместе с  Ильей, который все внимательно посмотрел, одобрил, и  Аня подписала договор. Квартира была совсем рядом, практически не  требовала ремонта, и сейчас все уже было готово к переселению. Днем Ане позвонил отец и сказал, что вечером попозже заедет. Приехал поздно, дети уже легли спать. Аня увидела, как он осунулся и  постарел за  этот последний месяц, и  у  нее сжалось сердце от  предчувствия чего-то очень плохого. От  еды отказался, сказал, что только чаю. Из  кабинета вышел Илья, поздоровался с  тестем, подошел к  бару, достал оттуда бутылку коньяка и  три бокала. Молча поставил на  стол. Аня, тоже молча, наблюдала за  его действиями. В  их доме практически никто не  пил, только немного и по праздникам, поэтому бутылка коньяка на столе не предвещала ничего хорошего. Отец сидел, обхватив горячую кружку руками, глаз не поднимал. Они тоже молчали, только Илья разливал по бокалам коньяк, им с отцом побольше, Ане на донышке. — Я переезжаю жить на дачу, — сказал наконец отец. —  Что значит на  дачу?  — начала Аня, но  Илья накрыл ее руку своей и  несильно сжал, что не  могло означать ничего иного, как требование замолчать. — Это значит, Анечка, что я продал свою квартиру.

Аня молчала, не  зная, что на  это сказать, округлившимися от ужаса глазами смотрела на отца. — Нет теперь ни фирмы, ни квартиры, ни Черногории. Ничего нет! — он был спокоен, глаза сухие, совершенно измученные. —  Они к  вам еще какие-нибудь претензии имеют?  — спросил Илья. —  Нет, вроде разошлись полюбовно, да и  что с  меня теперь взять можно? Дача осталась только потому, что никому наши восемь соток не нужны, уровень не тот. Вот так, дети. — Ну и хорошо, что отстали. За это и выпьем, — сказал Илья. Они выпили. — Я вот только радуюсь, что мать не дожила до такого, — сказал отец. Никто не возразил. — Папа, ну ты же не можешь все время жить на даче! —  Почему  же не  могу? Там тепло, хорошо и, главное, нет никого. —  Вот именно, что нет никого. Что случится, а  ты там один. Послушай, у нас же квартира есть, здесь, рядом, однокомнатная, — она посмотрела на Илью, ища в его глазах поддержку. — Можешь там жить. — Я считаю, что Аня совершенно права, — сказал Илья. — Это очень хорошо, что квартира практически готова. Можно переезжать хоть завтра. —  Эта квартира  — ваши деньги. Я и  так вас практически разорил… —  Что значит разорили? Вы нас обеспечили всем необходимым: и  квартирой, и  машиной. Аня работает, денег нам хватает. Пожалуйста, не надо сопротивляться, так точно всем будет лучше. —  Ну уж не  знаю,  — отец колебался.  — Я, конечно, здесь вам с детьми помочь могу, из школы забирать. —  Вот и  прекрасно,  — вступила в  разговор Аня.  — Дети будут просто в восторге. Они выпили еще по одной. Напряжение начало спадать, стали обсуждать, что нужно сделать, чтобы обустроить отца, освободить

его квартиру. Разошлись поздно, отцу постелили в  кабинете на диване. Лежали в  темноте молча. О  чем было говорить? Что кто-то подставил отца и  отнял у  него все, абсолютно все, что было? Хорошо хоть живой и не за решеткой. Аня всхлипнула. — Ты это о чем? — спросил Илья. — Папу жалко! —  Ничего, он сильный, справится. А  ты молодец с  этой квартирой! Это правильно. Он повернулся к  ней, притянул ее к  себе. И  вот тут она заплакала горько и  безысходно, а  он только гладил ее по  волосам и уговаривал: «Ну все, ну все, не плачь, все образуется». Март. Среда Март был ветреный, холодный, но в изменении освещенности, в  гомоне птиц уже чувствовалось приближение весны. Анина жизнь стала совсем спокойной: отец жил рядом, забирал детей из  школы, кормил, следил, чтобы к  приходу родителей все уроки были сделаны. Насколько ему нравилась такая жизнь, Аня не  знала, но  он ни на  что не  жаловался, выглядеть стал лучше. Познакомился с  Ольгой Ивановной, забирая детей из  школы, и  теперь они помогали друг другу в  воспитании подрастающего поколения. Обычно, приходя с  работы, Аня заставала деда с  внуком за  математикой или за  шахматами, а  Маша сидела у  соседей, так как дружила с  Ваней. Ольга Ивановна следила, чтобы малыши не  слишком шалили, и  не  давала им постоянно смотреть мультики. Она читала им книжки, играла в  настольные игры. Не жизнь — сказка! На  работе тоже все было нормально. Сейчас весь коллектив с  интересом следил за  развитием бурного романа Ани-секретаря с  молодым человеком, с  которым та недавно познакомилась. Все там было как в  мексиканском сериале: брошенный жених, отвергнутая подружка, не  согласные на  брак родители. Страсти кипели нешуточные, Анечка то летала, как на  крыльях, то сидела грустная, с глазами на мокром месте, и все ее успокаивали.

Аня смотрела на  это и  немного завидовала этим зашкаливающим эмоциям. В  ее жизни их давно уже не  было. «Может, это и нормально после стольких лет брака?» — думала она. У  нее прекрасный муж, но  вот почему она его больше воспринимает как друга, а  не  как любимого? Ну да, иногда (довольно часто, особенно раньше) они ругаются, но  ведь все ругаются? Или все-таки нет? Глядя на  Анечку, она вдруг так захотела опять ощутить это жгучее чувство влюбленности, ну хоть в  кого-нибудь. Она даже стала перебирать в  уме, в  кого она могла бы влюбиться. Начала со знакомых мужчин, потом перешла на  актеров. Странно, но  когда она мысленно представляла себя в объятиях этих мужчин, у них всегда было лицо Ильи. «Вот никуда от  тебя не  деться!»  — с  некоторым даже раздражением подумала она. Но что же ей делать, если она в нем тоже больше не вызывает страстных чувств? А  ведь когда-то все было по-другому. Они встретились на  свадьбе Аниной одноклассницы, и  Илья сразу ей понравился. Странно, что и она ему тоже, хотя красавицей она точно не была. Живая, веселая, прекрасно одетая, она общалась со  многими ребятами своего возраста, но  ни с  одним из  них не  было ничего серьезного. А тут вдруг началось настоящее, совершенно взрослое ухаживание. Оба работали, поэтому встречались только по  выходным, но  уж эти дни проводили только вместе, никто больше им был не  нужен. Они гуляли, ходили в  кино, сидели в  кафе. Родители не  были особенно в  восторге: инженер, иногородний, но  Аня сказала, что только он, и  они смирились. Свадьба, ребенок, потом второй и… Да вот и  все. Ни на  какие чувства, страсть времени и сил уже не было. «Интересно, — думала Аня, — а Илья скучает по тем временам, когда мы были еще молодые, бездетные и  он только ухаживал за мной? А может быть, вообще все дело во мне? Вон какая корова стала. Надо похудеть хотя бы на размер». Решение было разумным, но требовало огромной силы воли, ведь она так любила сладости, мороженое, булочки. Для того чтобы отказаться от  этого великолепия в  пользу зеленых салатов, нужен очень мощный стимул. Но разве любовь Ильи не стоит этого? Определенно стоит!

Вечером, когда вся семья с  удовольствием уплетала макароны, Аня сделала себе салат из свежих овощей, положила в него немного брынзы, полила оливковым маслом. Еда была не  то чтобы очень противная, но  не  слишком любимая в  качестве единственного блюда. Все с интересом смотрели, как она поедает этот силос. Отец от замечаний воздержался, а Илья не смог сдержаться: — Что с тобой вдруг случилось, что ты перешла на салаты? — Да так… Не влезаю ни во что — ответила она. Ну не говорить же ему реальную причину! — Ясно, — только и сказал он. «Понятно, не верит, что я могу выдержать эту голодовку. Так я еще и  на  тренажере заниматься буду ему назло, посмотрим, кто прав», — думала она. Только Маша поддержала ее, вытащив у  нее из  салата маленькую помидорку черри и сказав, что это очень вкусно. Март. Вторник Аня почти уже привыкла к  новому рациону: безрадостно, но жить можно. А главное, что в глазах Ильи, когда она стоически отказывалась от  белого хлеба, сливочного масла, сладкого чая, булочек и другой столь любимой ею еды, появилось даже подобие уважения. Ведь она так живет уже почти неделю, да еще и на велотренажере по полчаса работает каждый вечер. Есть за что уважать человека. Но  сегодня, проследив, как она машинально из  вазочки взяла конфету, развернула ее, а  потом, как будто очнувшись от сна, завернула и положила обратно, он не выдержал. — Все равно не понимаю, зачем ты себя мучаешь. Да съешь ты эту конфету, мир не рухнет! — Рухнет, — сказала она. — Мой мир рухнет. На это нечего было возразить. Он только плечами пожал. Этот жест, как всегда, разозлил ее. Он означал «Я с  тобой не  согласен, но  дискутировать не  буду. Делай как хочешь», а  ей как раз очень захотелось дискуссии и  чтобы он убедил ее, что она и  так прекрасна и что ей нет необходимости себя так истязать.

Вечером, уже лежа в  кровати, она опять вернулась к  этому вопросу. —  Послушай, тебе что, совершенно все равно, как я выгляжу? — с вызовом спросила она. — Нет, ну почему же. Я люблю, когда ты хорошо выглядишь. Его тон был вполне примирительный, вот тут ей  бы остановиться, но  то  ли голод взял свое, то  ли какие другие неутоленные желания. — А сейчас я хорошо выгляжу? — Нормально. — Что значит «нормально»? Илья повернулся к  ней и  внимательно посмотрел в  ее недовольное лицо. — Ань, вот что ты от меня хочешь, ты можешь сказать? Такого впрямую заданного вопроса Аня не  ожидала, поэтому выпалила то, что и думала. —  Я хочу, чтобы ты восхищался мной, чтобы ты опять любил меня. —  А-а-а…  — его лицо вдруг сделалось мрачным.  — Дорогая (обычно он так ее не называл, поэтому звучало это саркастически), тебе кажется, что любовь можно включить или выключить, как свет в  комнате. Должен сказать тебе, что это очень упрощенный взгляд на  вещи. Любовь  — штука нежная и  капризная. Ее нужно холить и лелеять, а иначе она умирает. Аня была совершенно ошарашена такой отповедью. Она надеялась, что на  ее признание он скажет: «Да брось, ты и  так великолепна, и  я люблю тебя, сколько  бы ты ни весила»,  — а  тут вдруг такое! —  Так ты меня больше не  любишь?  — ее голос вдруг охрип, во рту пересохло. — Я не знаю. — Что значит «не знаю»? У тебя кто-то есть? —  Боже мой! Ну что ты так примитивно мыслишь! Да нет у  меня никого, хотя и  надо было  бы завести любовницу, когда ты меня к себе подпускать перестала.

— Когда? — она с ужасом смотрела на него, не понимая, о чем он говорит. —  После рождения Маши. Мы  же с  тех пор практически не занимаемся любовью, или ты не заметила? —  Но  я  же очень боюсь опять забеременеть,  — она была растеряна, хотя прекрасно понимала, о чем он говорит. —  Господи, Аня! На  дворе двадцать первый век, есть масса способов предохраняться, что ты мне байки рассказываешь? Просто ты больше не хочешь меня, вот и все. —  Я хочу!  — она уже почти плакала.  — Илья, ты не  так это понял. —  Да все я понял,  — он выключил свет и  отвернулся от  нее, давая понять, что разговор закончен. — Подожди, ну подожди же, так ведь нельзя. —  Почему нельзя?  — не  поворачиваясь к  ней, сказал Илья.  — Я же живу так уже много лет. — Нет, так нельзя, — повторила Аня, — я так не могу. — Это твои проблемы. Все, прекращай, завтра вставать рано. В общем, поговорили… Аня тихо плакала, Илья, возможно, тоже не  спал, но  к  ней не поворачивался. «Что  же теперь делать?»  — думала она. Как жить дальше? Как вообще жить, зная, что он ее больше не любит? Это была не просто ссора. Это было страшнее любой ссоры, и  надо было понять, можно ли вернуть его любовь. Март. Среда За  эту ночь Аня вспомнила все. Как она цеплялась к  нему по любому пустяковому поводу просто потому, что была уставшая, озверевшая от  сидения дома с  ребенком, от  памперсов и бутылочек. Как злилась и ссорилась, когда он отказывался искать другую работу, а  на  этой денег не  платили. Как упрекала его, что они живут за  счет ее родителей, хотя понимала, что он и  так подрабатывает где может. Как не хотела заниматься с ним любовью просто из вредности, чтобы почувствовать свою силу, уязвить его.

Как уезжала на все лето в Черногорию с детьми, даже не подумав, как он тут будет жить без нее. Все их ссоры вспомнила, даже те, которые с удовольствием забыла бы, если бы могла. Понимала, что он совершенно прав насчет нее — она вела себя так, как любящая женщина никогда бы себя не вела. Но ведь она же любила его! Она точно знала, что не представляет своей жизни без этого мужчины. Как  же сделать, чтобы он поверил в  это, простил ее? Как? Как? Как? Не было ответа на эти вопросы. Понимая, что утро  — не  лучшее время для объяснений, тем более что муж проснулся мрачный, на  нее не  глядел, не  разговаривал, она все-таки не  могла допустить, чтобы он ушел на работу, так и не поняв, как она жалеет обо всем, что было между ними все эти годы. Поэтому, когда он надевал уже куртку в прихожей, она вышла из кухни. —  Илья, прости меня! Я понимаю, что была очень плохой женой тебе. Я была просто дурой и  ничего не  понимала. Я попробую все исправить, если ты мне дашь такую возможность. Просто помоги мне немножко. Ладно? Прошу тебя! Он не сказал ни «да», ни «нет», застегнул куртку, открыл дверь, закрыл ее за собой. Аня сползла по  стенке на  пол и  пару минут так сидела, глядя в какую-то только ей видимую точку на обоях. В таком положении ее и нашел Миша. — Мамочка, ты заболела? — Нет, сынок, просто устала очень. Сейчас соберусь и пойдем. Тяжело поднявшись, она пошла одеваться. Шоу состоится при любой погоде. Дети и  работа  — все, что у  нее теперь есть в  этой жизни. А  любовь? Может быть, Илья прав и  без любви человек тоже не умирает, просто живет безрадостно? Вот как они. Апрель. Четверг С  того злосчастного утра прошло уже больше двух недель. Жизнь вернулась в  обычное русло. Постепенно они опять начали разговаривать, только теперь Аня думала над каждой фразой, произнесенной в  адрес мужа, боясь, что он опять неправильно

истолкует сказанное. Ей так хотелось, чтобы он понял, насколько дорог ей, но  она не  знала, как сказать ему об  этом, не  вызвав кривой усмешки и  очередного отторжения. «Ну что  ж, ты хотела страстей, вот они, получай!»  — думала она, но  так и  не  могла сообразить, что сделать, чтобы доказать ему свою любовь. Она думала о  нем все время, даже когда должна была думать о  работе, начинала скучать, как только за  ним закрывалась дверь. Между ними не  было заведено обмениваться сообщениями или звонить друг другу без особой необходимости. Аня никак не  могла найти повода для такого звонка, хотя страшно хотела услышать его голос, хотя бы в трубке. Вечером они встречались, как обычно, ужинали, обсуждали что-то с  детьми, потом Аня укладывала их спать, Илья еще работал, потом они ложились, каждый на  свою сторону кровати, выключали свет. В  этот момент для нее начиналось самое страшное: ей мучительно хотелось дотронуться до  мужа, почувствовать его тепло, но  она не  решалась, боялась, что он оттолкнет ее и  что будет еще больнее. Это было перемирие, а не примирение, но для мирных переговоров время, видимо, еще не наступило: Ане казалось, что Илья даже не пытается растопить тот лед, который сковал его чувства. —  Может быть, сходим куда-нибудь на  выходные?  — предложила Аня, когда он уже собирался выключить свет. — Что ты имеешь в виду? — Ну, не знаю. Может, в кино? — Хочешь чего-то конкретного? — Да нет, просто давно нигде не были. — Да. Давно. Оба долго молчали. — Прошу тебя, давай куда-нибудь пойдем, только ты и я. — А детей куда денем? — Я папу попрошу посидеть. — Ладно, давай. В субботу? — Давай в субботу, только попозже. Мне надо утром в магазин съездить, продукты купить.

— Хочешь, поеду с тобой? — вдруг предложил Илья. Предложение было беспрецедентное. Никогда раньше он ей не предлагал такого. В семье было четкое распределение ролей: она сидит дома и  занимается домашними делами, включающими походы в магазины, он работает, зарабатывает деньги. Почему так сложилось, было понятно, и  кто был инициатором такого распределения ролей, уже никто не  помнил. Поэтому сейчас это его предложение прозвучало как гром среди ясного неба. —  Ты хочешь ехать со  мной в  «Ашан»?  — переспросила Аня, не поверившая своим ушам. —  Ну, я мог  бы тебе помочь, мы быстрее вдвоем управимся, а детей отдадим кому-нибудь напрокат, пусть пока пользуются, — Илья улыбнулся. Даже если  бы он предложил ей вот прямо сейчас заняться любовью, то она не была бы так счастлива, как от этого безумного предложения сходить в магазин. Внутри себя она закричала: «Да, я буду просто без ума, если ты будешь рядом, когда я выбираю мясо к  обеду, я буду советоваться с  тобой, какой кусок выбрать, потом буду смотреть, как ты расплачиваешься за  покупки, складываешь их из  корзины в  машину, и  понимать, что я самая счастливая женщина на  земле»,  — но  вслух произнесла: «Отлично, заодно посмотрим, что там в кино идет». Засыпая, она подумала, что, может быть, нужно было прямо сказать ему то, что она в  тот момент подумала, тогда путь к примирению был бы короче. Но что-то сидевшее глубоко внутри нее заставляло скрыть реальные эмоции под холодноватой оболочкой. Может быть, смущение, страх показаться смешной, глупой, быть высмеянной. «Я люблю тебя, Илья», — подумала она, но тоже не решилась сказать это вслух. Апрель. Суббота То, как они провели субботу, можно было бы уже без натяжки назвать семейным счастьем. После завтрака поехали в  «Ашан», завезя детей по дороге к деду, быстро в четыре руки купили там еды

на всю неделю. Потом Илья забрал детей и поехал с ними кататься на роликах, а Аня готовила обед. Все с  гулянья пришли голодные, с  удовольствием пообедали, рассказывая, как кормили белок в парке и как хорошо уже у Маши получается кататься. Миша и  Илья были просто асы, а  дочь не  унаследовала спортивности отца, но  была упертая, старалась от  брата не  отставать, поэтому ее успехи всех радовали. До  ужина все занимались своими делами — дети играли, Илья работал. Аня заглянула в кабинет, где он на компьютере делал какие-то расчеты, подошла сзади и  положила руки ему на  плечи. Он поднял одно плечо и  потерся шершавой щекой о  ее руку. Не  было сказано ни единого слова, но  в  этом жесте было столько нежности, что Аня быстро поцеловала его в  макушку и  убрала руки, чтобы он не почувствовал, как колотится ее сердце. Вечером они ушли в кино, оставив детей одних дома. По этому поводу за  ужином разгорелась довольно бурная, хотя и  дружеская дискуссия. Аня считала, что нужно попросить папу прийти и посидеть с ними. Илья же сказал, что ничего с ними не случится, если они в кои-то веки сделают что-то сами, например, поужинают и лягут спать. —  Миша-Маша, на  вас можно положиться? Вы не  будете до полуночи телевизор смотреть? Дети обещали, что в  десять лягут и  что даже посуду за  собой уберут. —  Ну и  прекрасно! Хорошо провести время, из  дому не  выходить, к  окнам не  подходить, никому не  открывать! Шлите нам эсэмэски каждый час, докладывайте, как дела, — инструкции Ильи были, как всегда, очень конкретными. Они шли по  уже пустеющему в  вечернее время торговому центру. У  Ани внутри был сплошной праздник, и  Илья, похоже, тоже испытывал что-то похожее. Он шел и  молча улыбался своим мыслям. —  Я уже не  помню, когда мы с  тобой последний раз были в кино, — сказала Аня. — Еще до рождения Миши.

Она даже остановилась, уставившись на  него, настолько ее поразила эта фраза. Неужели все эти годы они никуда не выходили? Просто в голове не укладывается. — Ты что, шутишь? Десять лет назад? — Не шучу. — Но почему? —  Потому что ты рождение ребенка восприняла как-то уж очень серьезно, кроме него тебя больше ничего не  стало интересовать, и ты тряслась над ним, как клуша над цыпленком. Наверное, так оно и  было. Она боялась доверить его даже родной матери, не  то что детскому саду. Аня представила, как тоскливо было Илье смотреть на  это безумное материнство, полностью вычеркнувшее его из ее жизни. — Прости, — только и смогла сказать она. —  Понимаешь,  — продолжал Илья,  — жизнь родителей не  должна заканчиваться с  рождением ребенка, это неправильно. Надо находить какой-то компромисс между своими и  его интересами. Вот этого я тебе и не мог никак объяснить. Они дошли до зала, сели на свои места. «Десять лет!  — думала Аня.  — Десять лет! Что  же я сделала с нашей жизнью! Почему я так поступила с ним?» Ответа не было. Фильм был хороший, но  даже если  бы он был плохой, то она все равно была  бы счастлива вот так сидеть рядом с  мужем, смотреть вместе на  экран, испытывать общие эмоции. Пришла эсэмэска от Миши: «Все нормально, поели, ложимся спать». Илья тронул ее за  локоть и  показал текст на  экране смартфона. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись: «Дети выросли!» Вернулись они глубоко за  полночь. Аня очень надеялась, что муж обнимет ее, но  он только сказал: «Хороший был день!»  — и выключил свет. Апрель. Воскресенье Утром Аня проснулась рано, даже Илья еще не  вставал. Обычно по  воскресеньям он уходил утром на  пробежку, а  она

просыпалась, когда он уже варил кофе, вернувшись из парка. Это был день, когда ни ей, ни  детям некуда было торопиться, муж уважал это ее право поспать допоздна. Когда он проснулся, она уже надела спортивный костюм и искала в своем ящике парные носки. — Ты куда собралась? — спросил он, протирая глаза. — Я иду с тобой бегать. —  Ну-ну…  — он улыбнулся и  покачал головой.  — Ну пошли, спринтер. Ну, спринтер  — не  спринтер, но  бежала она довольно ровно. Сказывались ее тренировки на велотренажере. —  Если хочешь бежать быстрее, то беги, я дорогу домой знаю, — сказала Аня. —  Да ладно, чего уж там… Только смотри, какая туча надвигается, надо бы нам поворачивать, а то промокнем. Но это замечание опоздало. Через пару минут на асфальт упали первые крупные капли, а  потом начался такой ливень, которого не было уже давно, первый весенний теплый предмайский ливень, долгожданный предвестник настоящей весны. Спрятаться было негде, да и  бесполезно, они были уже насквозь мокрые. Перейдя с  бега на  шаг, они взялись за  руки и  пошли под струями этого безумного дождя, который как будто специально был послан для того, чтобы смыть не только зимнюю грязь с улиц, но и вообще все ненужное, отжившее, обнажив чувства, которые они действительно друг к  другу испытывали. Они шли мокрые и  хохотали, как безумные, до  слез, а  дождь смывал эти слезы, и было ужасно хорошо впервые за много месяцев, а может, и лет. После обеда Илья уехал на  неделю в  командировку, а  Аня осталась ждать, скучать и надеяться, что когда он вернется, то все у них будет по-другому. Апрель. Понедельник К  приезду Ильи Аня решила сделать ему сюрприз. Она отпросилась у  Андрея на  пару часов, пришла в  парикмахерскую рядом с  работой и  попросила молодого человека, сидевшего в  кресле в  ожидании клиента, сделать из  нее красавицу. Сказано

это было в шутку, но парень отнесся к задаче со всей серьезностью, узнал, каким временем она располагает, и  пошел колдовать с красками. Он смешивал что-то в мисочке, все время поглядывая на  Аню, затем начал уверенными движениями наносить краску на волосы. Раньше Аня не  красилась, мама была категорически против, боясь, что дочь испортит себе волосы. Потом, выйдя замуж, она не особенно обращала внимание на прическу — зачесывала волосы назад, скалывала их заколкой или делала конский хвост. Волосы были неопределенного цвета, средние между темной блондинкой и  светлой шатенкой, но  довольно густые, смотрелись нормально. Сейчас Аня немного робела, не  очень представляя, как Илья отреагирует на смену имиджа. Прошли положенные сорок минут, в  течение которых мастер пару раз подходил к  ней, что-то еще подмазывал, переставлял согревающие лампы. Наконец смыл краску, втер в волосы бальзам, опять смыл, расчесал, спросил, есть  ли еще полчаса, и  взялся за ножницы. — Хотите смотреть? Или потом? — спросил он. — Лучше потом. Тогда он отвернул ее от  зеркала и  начал колдовать над ее головой, периодически отходя на  несколько шагов и  оглядывая сделанное одним глазом, прищурив другой, как художники смотрят на  свои работы. Наконец он взялся за  фен, подсушил волосы, используя вместо щетки свои пальцы, и  повернул ее к  зеркалу. Все это было похоже на  телевизионную передачу, когда берут человека и  полностью меняют его внешность, только это было не в телевизоре, а в реальной жизни, и происходило не с кем- то незнакомым, а  с  ней самой. В  зеркале она увидела молодую женщину с  волосами цвета меда, очень подходившим к  ее чуть зеленоватым глазам. Длинная стрижка с  чуть асимметричной челкой. Волосы были длиной до  плеч, их можно было, как и  раньше, убрать под резинку, но  кто  же будет в  здравом уме убирать такую красоту. — Нормально? — спросил мастер. — Нет слов!

—  Я рад, приходите еще. У  вас хорошие волосы, с  ними приятно работать, и  внешность интересная, есть что подчеркнуть,  — парень явно гордился своей работой и  уж точно знал в ней толк. Когда она вернулась на  работу, то на  некоторое время парализовала работу коллектива. Даже Андрей Иванович, увидев ее с  новой прической, сказал, что это просто диверсия, теперь никто работать не сможет, и что если бы он не был счастливо женат (!), то он бы обязательно за ней приударил. Домой она пришла в  прекрасном настроении и  стала ждать мужа, который должен был к  вечеру приехать из  командировки. Но сюрприза не получилось, так как, только он вошел в дом, Маша выбежала ему навстречу и выпалила, что у мамы новая прическа. —  Да что ты, дочь, пойдем посмотрим!  — и  они вместе появились на кухне, где Аня готовила ужин. — Я не понял, где мама, — сказал Илья, оглядываясь на дочь. — Не  вижу никакой мамы. Есть какая-то прекрасная незнакомка. Как ты думаешь, Маша, что будет, если я попробую пригласить ее на чашечку кофе? — Я не знаю, — дочь пожала плечиками, поддерживая игру. — Ты попробуй. —  Девушка,  — начал Илья, подходя к  Ане почти вплотную, отчего у  нее сильнее забилось сердце и  она чуть не  выронила тарелку,  — как вы посмотрите на  то, что я, женатый мужчина с двумя детьми, приглашу вас выпить со мной кофе или что-нибудь покрепче? —  Знаешь,  — сказала ему на  это Аня, глядя прямо в  глаза,  — даже если  бы у  тебя было десять жен и  двадцать детей, то я пошла бы за тобой даже на край света, а не только в кафе. — Правда? — Чистая правда, — сказала она совершенно серьезно. В  постели он привлек ее к  себе, она тоже обняла его и прижалась всем телом. —  Прости меня, но  сегодня я совсем не  могу. Ну, ты  же понимаешь. Если  бы я знала, что ты так отреагируешь на  мою новую прическу, то я  бы выбрала для похода в  парикмахерскую

другой день, — она смотрела на него глазами, полными сожаления и раскаяния. Он поцеловал ее, и  уже было неважно, смогут они сегодня заняться сексом или нет, но  они были вместе. Теперь они были вместе. Май. Вторник Начались майские праздники, и отец забрал детей на дачу. Илье было не  до  праздников: они сдавали проект, и  он, несмотря на  выходные, пропадал на  работе. Аня хотя и  не  работала в  свои законные выходные, но  не  хотела оставлять его одного в  Москве. Тем более что приближалась очередная, двенадцатая годовщина их свадьбы. Раньше, возможно, она  бы, несмотря ни на  что, поехала с  детьми, но  сейчас она решила, что этот день они должны провести вместе. Наготовила кучу еды, чтобы отцу не заморачиваться с хозяйством, и отправила вместе с детьми, хотя папа прекрасно со  всем справлялся, магазин рядом с товариществом работал, поэтому беспокоиться было не о чем. Илья, как и  все последние дни, ушел с  утра на  работу. Она не  стала напоминать ему про годовщину, но  сама думала об  этом уже несколько дней и все никак не могла решить, что купить мужу. Задача была практически неразрешимая, так как ничего бытового, банального Аня покупать не хотела, а придумать что-то особенное никак не получалось. Муж был очень скромен в  своих потребностях, никогда не высказывал никаких особых желаний ни по части гардероба, ни тем более украшений. Как и  все мужчины, любил разные технические игрушки, в  которых как раз Аня абсолютно ничего не  понимала. Ну и  как тогда доставить ему удовольствие и  при этом не промахнуться? Так ничего и не придумав, она решила, что просто приготовит его любимые блюда на  ужин, купит бутылку хорошего вина, накроет ужин при свечах и  они тихо вдвоем отпразднуют, посмотрят какое-нибудь хорошее кино, будут разглядывать свадебные фотографии.

Стоп! Появилась идея, хотя Аня не  знала, успеет  ли она ее реализовать. Нужно было сбегать в  магазин, купить все необходимое для ужина, а  подарок требовал времени. Она разозлилась на  себя, что не  придумала этого раньше, теперь не  была  бы в  цейтноте. К  вечеру тем не  менее почти все было готово. На  столе стояли тарелки из  праздничного сервиза, свечи и небольшая стеклянная салатница, в которой плавало двенадцать роз, обрезанных по  самую головку цветка. Было очень красиво. Но  это было совсем не  главное. На  журнальном столе лежал большой, в красном переплете, альбом, в который Аня вклеила все имеющиеся в доме их с Ильей фотографии, и свадебные, и даже те, которые они делали еще до  свадьбы, когда он только ухаживал за  ней и  фотографировал ее постоянно, а  она его. Конечно, большинство этих фотографий было в  цифровом виде, но  кое- какие они тогда распечатывали. Вот их Аня и собрала в одно место, чтобы всегда можно было посмотреть, какими они были молодыми и счастливыми тогда, в самом начале. Двенадцать лет у нее не доходили руки собрать это все в одном месте, фотографии пылились по разным полкам, и только сейчас, когда, перевернув страницы этого альбома, можно было вернуться на  двенадцать лет назад, Аня поняла, как скучает по  этим временам, как ей не  хватало в  последнее время именно этого ощущения счастья, которое было в ней тогда. Почему оно пропало, куда делось, Аня не понимала, ведь Илья не стал хуже за эти годы. Наоборот, он и  внешне стал очень привлекательным молодым мужчиной, и как к мужу и отцу к нему не было никаких претензий. Значит, что-то было с ней не так. Но вот что? Илья, как ни старался вырваться пораньше, вернулся только около десяти. Единственное, что успел купить, это цветы. Досадовал на  себя, что не  нашел времени для похода в  магазин за  нормальным подарком, но  делать было нечего. Первое, что он услышал, войдя в  квартиру, была музыка, показавшаяся ему знакомой. Картина, которую он увидел, войдя в  гостиную, могла поразить воображение любого мужчины. Жена сидела на  диване, перед ней на  журнальном столике стояла уже практически пустая

бутылка вина, на экране телевизора веселились гости, пришедшие на  их свадьбу, и  они сами, хохочущие прямо в  камеру. При этом Аня рыдала, размазывая слезы по щекам вместе с макияжем. — Так, чувствую, что праздник тут начался без меня, — сказал Илья, положив цветы и  подсаживаясь к  жене.  — Ну и  что у  тебя стряслось? — Я все вспомнила, — сказала она, пытаясь унять слезы, но они текли, оставляя дорожки на  ее щеках.  — Я все теперь вспомнила. Это был самый ужасный день, самый ужасный. —  Это ты про нашу свадьбу? Что-то не  верится. Посмотри, какая ты тут счастливая,  — он забрал у  Ани бокал и  поставил его на стол. — Это сначала, а потом она сказала… — Аня опять зарыдала. —  Ань, перестань плакать и  объясни все толком: кто сказал? что сказал? —  Она,  — Аня стала тыкать пальцем в  экран, не  переставая рыдать. Илья взял пульт, остановил изображение и перемотал его на тот кадр, где была панорама стола. — Покажи, кого имеешь в виду. Аня ткнула пальцев в экран, показав на тетку Ильи со стороны матери. — И что она сказала? Аня опять залилась слезами. — Ну все, перестань! Говори, что она сказала! — Я пошла в туалет, а там она, — Аня пыталась унять слезы, — говорит: «Ну что, купила себе красавчика?» — Я бы убил ее собственными руками, если бы она была жива сейчас. Ты что, не  поняла, что она просто злится? Она  же меня на своей дочке женить хотела, а я отказался. Илья вспомнил, что действительно в  какой-то момент на свадьбе настроение его молодой жены резко изменилось, глаза стали какими-то испуганными, тревожными. Он подумал тогда, что она просто устала. А вон, оказывается, что… Теперь ему стало понятно, почему периодически он читал в  ее взгляде недоверие, хотя не понимал, чем мог это заслужить.

— Ты что, поверила ей, что я женился на тебе из-за денег твоих родителей? Ты что, все эти годы так думала? Аня кивнула и опять заплакала. — Не все время, но иногда думала. — Господи, ну почему? — Я была некрасивая. — Ну кто тебе это сказал? Ты была прекрасная! —  Нет, папа всегда называл меня Буратиной, топориком сделанным. — Да папа твой шутил так, он же обожает тебя. — Нет, я была некрасивой, — повторила Аня. —  Так, все, хватит тут слезы по  себе размазывать, пошли под душ, надо хоть немного протрезветь, иначе с  тобой разговаривать невозможно. Он подхватил ее под руки и  повел в  ванную. Она не  сопротивлялась, когда он начал раздевать ее, только смотрела на  него таким взглядом, который ни один мужчина спокойно перенести не  может. Затолкав жену под душ, он сбросил с  себя одежду и  тоже встал под прохладные струи, обхватив руками ее прекрасное, совершенно рубенсовских форм тело. Целуя ее затылок, шею, плечи, он понимал, что если отпустит ее теперь, не  убедит ее, что для него она всегда была и  всегда будет прекраснейшей и  самой желанной женщиной на  земле, то это будет величайшей ошибкой в  его жизни. Они любили друг друга под этими струями воды так, как могут любить только мужчина и женщина, какими-то высшими силами выбранные из множества людей, чтобы быть вместе, единым целым. — Я люблю тебя, — шептал он ей на ухо. — Я тоже тебя люблю, очень люблю. Это было как пароль и  отзыв, как пропуск для входа в счастливую жизнь, который они наконец смогли отыскать. Им было всего по  тридцать пять, и  вся жизнь была еще впереди…

Ольга                                      1 Сергей сидел в своем кабинете и не мог оторвать взгляд от окна: за ним было дерево, и на нем сидела птичка. Вернее, она не сидела, а  перепрыгивала с  одного места на  другое, что-то все время клевала, потом опять перепрыгивала и  опять клевала. Эта бурная птичья жизнь настолько не  соответствовала его нынешнему состоянию, что ему оставалось только удивляться, откуда в  таком крохотном существе столько энергии. Раньше и  он так мог: занимался десятью делами сразу, все время кому-то звонил, о  чем-то договаривался, с  кем-то встречался. Сейчас все его силы ушли на  то, чтобы достойно организовать Ленины похороны, держаться на  них прилично, не  раскиснуть. А  когда все это закончилось, почувствовал такую усталость, что, если  бы мог, то вообще  бы с  кровати не  вставал. Но как раз этого он себе позволить не мог. Нужно было приходить в  офис, демонстрировать, что руководство бдит, иначе все сотрудники почувствуют вольницу и начнется бардак. Кроме того, было еще одно дело, причем неотложное. Нужно было забрать ребенка из  роддома, где любезно и  за  немалую мзду согласились его подержать до  окончания похоронных мероприятий. Вот этим делом он и должен был сейчас заняться. —  Сергей Александрович, к  вам Ольга Ивановна Иванова,  — секретарша заглянула в кабинет, зная, что именно эту женщину ее шеф ждет, и, услышав «Проси», кивнула. Вошла женщина небольшого роста, в  больших старомодных очках, с  пучком светлых волос, стянутых на  затылке. Джинсы, блузка, похожая на мужскую рубашку, сумка через плечо. Сергей подумал, что внешность полностью соответствует ее имени  — аккуратная, но  совершенно не  запоминающаяся, не за что зацепиться. В анкете было написано, что ей тридцать два. Ну, может, и тридцать два, подумал он, глядя на нее, а можно дать

и все сорок — лица не разглядишь за очками, а одета вообще не как женщина. —  Здравствуйте, Ольга Ивановна, присаживайтесь,  — он показал на стул. Она кивнула, села, смотрела на  него без стеснения, но  и  без нахальства или вызова. Нормально смотрела. — Спасибо, что пришли. Я думаю, что вам описали ситуацию. Она кивнула. — У вас есть опыт работы с детьми? — Нет. — Совсем? — Совсем. — А чем вы занимались? — Я ухаживала за лежачим больным. — Долго? — Три года. — А свои дети у вас есть? — Нет. Сергей был озадачен. Доверить своего ребенка, вернее, своих детей женщине, ничего в этом не смыслящей, — это слишком даже в его критичном положении. — Тогда почему вы думаете, что подходите для этой работы? —  Я не  уверена, что у  меня сразу все получится, но  детей я люблю. Что с  ними делать, я примерно знаю, у  моей подруги родились близнецы, я ей помогала. В  конце концов, если я не  справлюсь, то вы можете взять кого-то другого, я не  буду в претензии. «Рассуждает здраво, — подумал Сергей. — Можно попытаться». Тем более что когда в агентстве узнали, что нужна няня для троих детей, одному из  которых неделя, присвистнули и  сказали, что с  этим будет большая проблема, что они, конечно, попытаются, но  это будет очень дорого стоить, и  что срочно прислать они ему никого не  могут. А  он, в  свою очередь, не  может дочку держать в роддоме вечно. Так что не в его положении выбирать. — Когда вы могли бы начать? — спросил он. — А когда надо?

— Как говорится, вчера, — грустно пошутил он. —  Вчера я ничего об  этом не  знала, мне только сегодня позвонили, — не поняла шутки Ольга Ивановна. — Завтра можете начать? — Я и сегодня могу, — она пожала плечами. — Как сегодня? — не понял Сергей. — Надо ведь собраться. —  У  меня вещей не  много, через полчаса я могла  бы быть готова. —  Ольга Ивановна, простите меня за  этот вопрос, но  вы ни от кого не бежите? Может, вам нужно срочно скрыться? —  Нет,  — она улыбнулась, и, увидев эту улыбку, Сергей сразу успокоился.  — Просто мне жить негде. Человек, за  которым я ухаживала, умер. — Но в анкете написано, что у вас московская прописка. — Да, прописка московская, но жить негде. «Да, так бывает,  — подумал Сергей.  — Нет, на  аферистку она не  похожа. Хотя черт его знает, как они выглядят, настоящие аферисты». — Простите, а паспорт я могу ваш посмотреть? — Да, конечно. Она достала из  сумки паспорт, протянула Сергею. Да, все верно, ее год рождения, московская прописка. Нажав на  кнопку, Сергей вызвал секретаршу и  попросил сделать копию паспорта и отдать ее Евгению. Секретарша поняла, что Евгений, начальник службы безопасности, должен срочно проверить эту женщину. Она кивнула и  быстро вышла. Сергей знал, что минут через десять Женя пробьет этот паспорт по  своим каналам и  скажет, не  значится  ли в  базе чего-нибудь подозрительного за  этой Ивановой Ольгой Ивановной. — У вас есть семья? — спросил он. — Да, мать, тетка. Они живут по указанному адресу. — Образование? — Да, высшее. — Почему не работаете по специальности? Ольга Ивановна только слегка пожала плечами и  ничего не ответила.

Сергей пытался сообразить, чего  бы еще спросить у  нее, но  голова страшно болела и  ничего на  ум не  приходило. Они сидели молча. Он ждал звонка от  Жени, она понимала это и  сидела, повернув голову к  окну, и, казалось, тоже наблюдала за  птичкой, сидящей на  ветке. Сергей смотрел на  ее профиль, на  высокие скулы, прямой нос, губы без следов помады и  думал, что если ее привести в  порядок, то она вполне нормально смотрелась  бы, во  всяком случае, была  бы похожа на  женщину. Наконец раздался телефонный звонок по  внутренней линии, и  Женя отрапортовал, что ничего криминального или подозрительного за этим паспортом нет. Поблагодарив и положив трубку, Сергей взглянул на Ольгу Ивановну. — Так вы действительно готовы начать сегодня? Она кивнула. —  Тогда я попрошу своего водителя отвезти вас, куда вы скажете, собрать вещи, потом он отвезет вас в коттедж. Вы поняли, что будете жить за городом? — Да, меня предупредили. — Хорошо. Что-нибудь хотите у меня еще спросить? — Сколько лет вашим сыновьям? — Одиннадцать и шесть. Антон и Михаил. Они учатся в школе, Мишка на  подготовительном. Школа от  дома не  далеко, но  и  не  очень близко. Утром я их в  школу отвожу, а  вот как забирать, надо будет подумать. Жена ездила на  машине сначала за младшим, а потом, через пару часов, за старшим. Как мы будем, я пока еще не знаю. — Если есть машина, то я могла бы забирать. — У вас есть права? Она молча полезла в сумку и протянула ему документ. — Вы что, еще и грузовик можете водить? — удивился Сергей, увидев в  правах категорию С, кроме стандартной В  для легковых автомобилей. Она кивнула. — Работали водителем? —  Нет, но  грузовик водила, правда, не  в  городе, а  по  сельской местности.

—  Это впечатляет. Тогда это упростит логистику, так как автомобиль жены стоит в гараже. —  Мне надо  бы потренироваться, прежде чем детей в  машине возить. Я давно не сидела за рулем. —  Хорошо, потренируемся,  — Сергею начинала нравиться эта серьезная женщина. — Ну что, готовы? Они встали и  вышли из  кабинета. Взяв у  секретаря паспорт Ольги Ивановны, Сергей вернул его ей. —  Давайте рискнем, Ольга Ивановна, но  если что-то не заладится, то вы сами понимаете, это все слишком серьезно. — Конечно, я все понимаю. Пришел водитель, получил от  Сергея соответствующие указания и, показав жестом Ольге следовать за  ним, начал спускаться в вестибюль. — Всего доброго. — До свидания. Сергей вернулся в кабинет. Надо было дождаться возвращения водителя и  ехать за  дочерью. Но  часа четыре он может еще поработать, раньше водитель по этим пробкам не вернется. Только тут он сообразил, что они с  Ольгой Ивановной не  обсудили, сколько он будет ей платить. Вот ведь странная женщина, подумал он. Похоже, что вопрос зарплаты ее не слишком волнует. А что тогда ее волнует?                                        2 Коттедж был в  симпатичном тихом поселке километрах в  двадцати от  МКАДа. Тихо, зелено, охрана  — словом, мечта! Особенно если не  работать в  этой мечте няней троих детей и  одновременно домоправительницей. У  дома стояла небольшая темно-красная машина. —  Это мать Сергея, она сейчас за  детьми присматривает,  — пояснил водитель. Их встретила женщина чуть за  шестьдесят. Про таких говорят «холеная» — прическа, маникюр, никаких тапочек, только удобные туфли на небольшом каблуке. Приветливо улыбнулась.

—  Вы Ольга? Сережа мне позвонил. Очень рада, проходите, пожалуйста, я вам сейчас все покажу. — Вася, — обратилась она к водителю, — съездите, пожалуйста, за Антоном в школу, Мишу я уже привезла. Я пока все соберу для девочки. Обращение вежливое, но  интонации повелительные, сразу понятно, что эта женщина привыкла раздавать указания и не терпит никаких возражений. —  Меня зовут Элла Иосифовна, я, как вы поняли, мама Сережи. Вас я буду звать Олей. Не спрашивала, констатировала. Оля кивнула. «Сейчас начнутся расспросы про семью, опыт работы, про все такое», — подумала она, но то ли Сергей уже все матери доложил, то  ли ее не  очень и  интересовало, что Оля из  себя представляет, но  вопросов никаких не  последовало. Элла Иосифовна водила Олю из  комнаты в  комнату, показывала, где что лежит, потом повела на  кухню и  начала открывать разные ящики, шкафчики, холодильник, словом — будущее Олино хозяйство. — Пошли, я покажу вашу комнату, — наконец сказала она. Они поднялись на  второй этаж, где были все спальни. Олина комната была совмещена с  детской и  имела с  ней общий санузел. Была небольшая, метров десять, но  светлая, с  окном в  сад, с  необходимой мебелью  — кровать, шкаф, стол со  стулом. Две двери, одна в коридор, другая в туалет. Прекрасная комната! В комнате не задержались, пошли дальше. Заглянули в детскую, с обоями в розовый мелкий цветочек. Хозяйка показала, где лежат пеленки, детское белье, и быстро, по-деловому собрала все, чтобы девочку можно было привезти домой  — пеленку, распашонку, подгузник, конверт с оборочкой. Закрывая дверь, грустно сказала: — Видите, здесь все готово, Лена все продумала. Очень девочку хотела, хотя врачи и  предупреждали, что с  ее сердцем это рискованно. Вот теперь девочка есть, а Лены нет. Не представляю, как Сережа справится с такой оравой… Звонок в  дверь заставил их поспешить вниз. Антон оказался довольно высоким мальчиком, почти подростком, лицом очень похожим на отца. Был сердит, замкнут, неулыбчив.

— Антоша, это ваша новая няня, ее зовут Оля, поздоровайся! — Здрасьте, — буркнул Антон и отвернулся. — Здравствуй, — ответила ему в спину Оля. —  Антон, мой руки, переодевайся, бери Мишу, и  спускайтесь обедать,  — бабушка руководила внуками с  твердостью генерала, раздающего приказы перед битвой. — Ладно. Он понуро побрел наверх, таща за собой школьный рюкзак. —  Они оба очень хорошие мальчики, просто у  них сейчас сложный период, не обращайте внимания. Оля и  так понимала, что у  детей, которые неделю назад потеряли мать, сейчас сложный период и  придется приложить огромные усилия, чтобы они опять начали улыбаться. —  Идите, Оля, располагайтесь и  тоже приходите обедать. Это что, все ваши вещи?  — спросила Элла Иосифовна, оглядывая чемодан средних размеров и большой пакет для мусора, в который Оля сложила верхнюю одежду. — Почти все, кое-что я у подруги оставила. —  Ну, хорошо, давайте, не  задерживайтесь там, а  то все остынет. —  Пять минут,  — пообещала Оля и  потащила свои вещи на второй этаж. Закрыв за собой дверь, Оля опустилась на стул и оглядела свои новые владения. Было очень, до  дрожи в  коленках, страшно. «Ну что ж, ты сама этого хотела», — сказала она себе.                                        3 Семью иметь Оля хотела всегда, сколько себя помнила. Муж ее как-то не особенно интересовал, но вот дети обязательно должны были быть. Количество их в  ее размышления о  будущем варьировалось, вернее, конкретно не  было определено. Просто должны были быть дети, все должны были сидеть за  столом, друг другу улыбаться, есть вкусную еду, разговаривать. Наверно, такие мечты характерны для детей, которые воспитываются в  детских домах, без родителей. У  нее родители были, вернее, была мать, две тетки и бабушка. Они впятером жили

в  маленькой двушке в  хрущевской девятиэтажке  — две комнаты, одна побольше, другая совсем маленькая, крошечная кухня, на  которой пять человек уместиться не  могли, поэтому ели поочередно. Спала она на раскладушке в большей комнате с мамой и  бабушкой, вернее сказать, с  матерью и  бабкой, потому что бабушка  — это что-то домашнее, теплое, родное, с  запахом пирогов, сказками на ночь. Ничего такого не было. Была довольно сварливая старуха, обиженная жизнью, отнявшей у  нее в  войну мужа, всю жизнь тяжко работавшая на  швейной фабрике и  в  результате заработавшая только вот эту крошечную квартирку, в  которой ютилась со  своими тремя дочерьми, такими  же вечно всем недовольными старыми девами, и  внучкой, родившейся у  младшей дочери неизвестно от  кого. Сейчас бабка была на  пенсии, подрабатывала дома шитьем, готовкой не  занималась, да и  уборкой тоже. По  всему дому клубилась пыль вперемешку с  нитками и  брошенными на  пол лоскутками ткани. Все к  этому так привыкли, что взять веник и подмести никому и в голову не приходило. Ели просто, хотя и сытно — хлеб, картошка, пельмени, готовые котлеты. Запивали все это чаем с  конфетками-леденцами или просто с рафинированным сахаром. Едой никто не заморачивался: не  голодные, ну и  ладно. Единственным развлечением был телевизор, работавший все время. Бабка шила под телевизор, даже по  телефону разговаривала, почти не  убавляя звука, а  когда уходила на кухню, включала звук на полную мощность, чтобы все слышать. Возможно, поэтому Оля ужасно не  любила громких звуков, сама всегда говорила тихо, предпочитала вообще молчать, за что ее в  школе прозвали «немая». Но  школу Оля любила. Там было интересно, читали разные истории, учитель рассказывал про другие страны, про животных, про растения. Растения Оля любила страстно, дома тихо, чтобы бабка не  услышала, разговаривала с  цветками герани и  даже с  колючим кактусом. Может быть, поэтому растения в  их семье цвели пышно круглый год, и  даже кактус иногда распускал ярко-красный цветок, поражая всех

бабкиных клиенток и соседок, специально приходивших смотреть на эту диковину. А еще больше, чем школу, Оля любила библиотеку. Библиотека была в  соседнем доме, дорогу переходить не  надо, поэтому ей разрешали туда бегать с того момента, как она научилась читать, то есть лет с шести. Библиотека была на первом этаже с витринными окнами в  пол. Вот однажды Оля и  зависла около этого окна, разглядывая какую-то яркую книжку, открытую на  красивой картинке. Читать она еще не  умела, но  книга с  картинками ее заворожила. В доме не было никаких книг — их никто не читал, да и  держать их было негде. А  тут такая красота! Библиотекарша, женщина средних лет, увидела через стекло маленькую девочку, с  восторгом разглядывающую картинку  — это были сказки Пушкина с  иллюстрациями Билибина,  — и, постучав по  стеклу, привлекла ее внимание. Она махнула ей рукой, мол, «заходи», та попереступала с  ноги на  ногу, не  решаясь, но  потом все-таки пошла к входной двери. —  Ну, привет!  — сказала ей женщина.  — Тебе книжка понравилась? Оля молча кивнула. — Дать тебе ее посмотреть? Опять молчаливый кивок, но на лице такая счастливая улыбка, что у  библиотекарши просто сердце екнуло. «Не  читает никто с ребенком, — подумала она, — а ребенок-то замечательный!» — Давай пальто снимем, на стул положим, ты рядом сядешь, а я тебе книжку покажу. Они пошли в читальный зал, сели, книжку положили на стол. — Ты читать еще не умеешь? Отрицательное мотание головой. «Может, она немая?»  — подумала библиотекарша. — А зовут как? — Оля. Голосок тихий, но четкий. «Ну слава богу, разговаривает!» — А лет сколько? — Шесть. — Осенью в школу пойдешь?

Утвердительный кивок. — Почитать тебе? Оля радостно закивала. И  началось… «Жил старик со  своею старухой у самого синего моря…» Сказка кончилась, а  волшебство продолжалось. На  картинке было море, из  него выглядывала золотая рыбка с  короной на  голове. Она хотела отблагодарить старика за  свое спасение. Но потом море становилось все темнее, почти черное, волны были огромные, вот-вот поглотят и  старика, и  его старуху, похожую почему-то на  ее бабку. Но  нет, никто не  утонул, только опять все стало безрадостно, как и  было раньше, а  рыбка обиделась на  них насовсем и  уплыла и  больше никогда не  приплывет. Оле стало грустно, и она заплакала. —  Не  плачь, детка,  — библиотекарша даже растерялась.  — Не плачь, все будет хорошо. Хотя что может быть хорошо, ничего хорошего уже не  будет. Библиотекарша это прекрасно понимала, так  же как и  Оля. Ну и  что, что сами во  всем виноваты. Но  ведь жалко  же их, даже старуху эту жалко. — А яблоко хочешь? Оля кивнула, взяла большое круглое яблоко и  попыталась его надкусить, но оно не поддалось, только небольшой след от мелких, еще молочных зубов остался на шкурке. — Давай я его тебе на кусочки порежу. С кусочками Оля справилась. — Ты в этом доме живешь? — Нет, вот в том, — Оля показала пальцем в окно на свой дом. —  А  тебя искать не  будут? Давай ты сейчас пойдешь домой, а завтра предупреди маму и приходи опять. Договорились? Опять интенсивное и радостное кивание головой. Когда за  девочкой закрылась дверь, библиотекарша еще долго грустно смотрела ей вслед. Вот так и началась эта любовь с первого взгляда к этому месту, к  этой женщине, которую звали Анна Григорьевна, а  потом и  ко всей ее семье, принявшей этого бесприютного ребенка как родного. Дома ни мать, ни бабка не возражали — не болтается под

ногами, ну и слава богу! Если Оля была нужна, то надо было только спуститься вниз, постучать по  стеклу, махнуть ей рукой, мол, «выходи быстро», и  она бежала по  первому требованию, бросив даже самую интересную книжку. Иначе был  бы скандал, а  скандалов, регулярно случавшихся между членами семейства по любому малейшему поводу, Оля не терпела. Здесь же девочка обрела свою единственную и самую близкую подругу  — Машу, внучку Анны Григорьевны. Девочки были погодками, Маша уже училась в  первом классе и  после школы всегда приходила в  библиотеку делать уроки. Здесь  же они ели бутерброды, принесенные Анной Григорьевной в  количестве, учитывающем уже и нового своего питомца, пили чай, Маша учила уроки, а  Оля сидела и  пристально смотрела, что делает ее подружка. В результате благодаря этому к школе она уже и читала, и  писала, причем мать узнала об  этом только на  родительском собрании, когда ее ребенка стали хвалить за  сообразительность и  усидчивость. Все свои уроки Оля тоже делала в  библиотеке, расположившись в  дальнем углу читального зала. Дома все равно негде было тетрадку положить  — в  комнате на  столе стояла бабкина швейная машинка, валялись отрезы ткани. Все это никогда не  убиралось. Это было рабочее место человека, подкармливающего своей работой всю семью, и  это уважалось. На кухне было не повернуться. Иногда Оля пристраивала тетрадку на табуретке, а сама садилась на коленях около, но было не очень удобно, рука свисала, почерк получался корявый, а  за  это от  матери можно было получить подзатыльник: не  больно, но обидно. Поговорив с ребенком, Анна Григорьевна поняла, что ей дома не  прочитали ни единой книжки. Нужно было срочно наверстывать упущенное время, поэтому она читала ей, рассказывала разные истории, а когда Оля научилась читать сама, подбирала ей книги поинтереснее. Уже к  третьему классу Оля прочитала книг больше, чем ее одноклассники. Эта была ее страсть, ее мир, полный приключений, это была жизнь людей, которую ей самой хотелось  бы прожить. Ей было не  особенно интересно общаться с  одноклассницами, а  уж тем более

с  одноклассниками. Она не  очень представляла, о  чем с  ними разговаривать. Возможно, в их глазах она была странная, но никто ее не  обижал. Она была отличницей, и  если нужно было сделать домашнее задание, то все шли к  ней. Она никогда не  отказывала в  помощи, могла даже дать списать на  контрольной, если учитель не видел. Ее уважали. Уже к  середине школы она знала библиотеку как свои пять пальцев. Анна Григорьевна научила ее работать с каталогом, клеить инвентарные номера на  новые книжки. Если вдруг Анна Григорьевна была занята или отсутствовала, то Оля могла легко найти любую книгу на полке, подсказать, что почитать по той или иной теме. Поэтому когда встал вопрос, куда идти учиться дальше, то у нее решение было готово — библиотечный. —  Через мой труп ты пойдешь в  этот богом забытый институт,  — сказала ей тогда Анна Григорьевна.  — С  твоими способностями и  при отсутствии проблем с  анкетой ты можешь идти куда угодно. Вот и иди! Оля не  понимала, про какие проблемы с  анкетой говорит «бабуля» — она звала ее так же, как и Маша, — но бабуля была для нее непререкаемым авторитетом. — Куда же мне идти? —  Иди в  университет. Хочешь на  исторический  — иди на исторический, хочешь — иди на географию. — Лучше на географию. —  Куда хочешь иди, только не  в  библиотекари. Денег платят гроши, библиотеки закрывают, книг новых не  дают. Профессия неуважаемая совсем, да и в институте будут одни девчонки, замуж не за кого выйти будет. — Я и не собираюсь ни за кого замуж. —  Это ты сейчас не  собираешься, а  время придет, очень даже соберешься, да пойди найди мужа с  твоим библиотечным образованием. — Тогда пойду, как Маша, в педагогический. —  Глупости, зачем тебе в  педагогический, когда ты можешь выбрать любой из самых лучших. — А пед чем плох?

— Да так, второй сорт, а ты можешь выбрать первый. — А Маша почему не пошла в первый? — Кто ее в тот первый возьмет с ее фамилией? Ты что, с луны свалилась? Зачем ей было рисковать с  еврейской фамилией соваться в университет или в иняз. А у тебя этих проблем нет, вот и пользуйся. В  результате Оля пошла на  факультет почвоведения в  МГУ, успешно его закончила и  пошла работать в  ведущий научно- исследовательский институт страны по  этой специальности. Конечно, у  нее была возможность пойти в  частные лаборатории, которые занимались в  основном экспертизой земель под строительство и другие нужды. Там и платили побольше, и работа была стабильная, но  ей это было совершенно неинтересно. Ей хотелось научной работы, полевых исследований, нужно было готовить публикации, защищать кандидатскую диссертацию. Но  проблемы финансирования делали этот процесс чрезвычайно долгим и  без гарантии того, что он когда-нибудь успешно завершится. Платили не  просто мало, а  совсем по- нищенски — ее оклад был около четырех тысяч рублей, да притом опасность, что сократят и даже этого платить не будут, висела над головой как дамоклов меч. Нужно было либо бросать научную работу, либо искать какую- то работу за  рубежом. Но  как раз этого она и  не  могла сделать, причем не  потому, что у  нее были проблемы с  языком. Она свободно читала на английском, писала значительно хуже, но тоже могла справиться с переводом своих статей, особенно с помощью Маши, закончившей факультет иностранных языков педагогического. Ее удерживали «семейные обстоятельства». Сначала Маша вышла замуж за прекрасного парня, была с ним безумно счастлива и  очень быстро родила двойню. Ни о  какой работе уже речи быть не могло: его родители жили в другом городе, Машина мама работала геологом и  почти все время проводила в полях, а отец к тому времени уже скончался. Надо было помогать поднимать эту постоянно орущую двойню, требующую то еды, то внимания от  матери, которая сама была как тростиночка и  с  ног валилась от  усталости. Муж работал на  двух работах и  домой

приходил только спать, и то не каждый день, так как устроился еще и  дежурить по  ночам. Так Маша с  Олей в  четыре руки растили девчонок: одна спит, другая качает, потом меняются. Анна Григорьевна помогать уже не  могла, болела, еле ходила, давление зашкаливало. Только к  двум годам девчонок удалось устроить в  детский сад, и  Маша смогла наконец хоть что-то зарабатывать, беря переводы и частных учеников. Потом стало совсем худо — Анна Григорьевна слегла совсем, ее частично парализовало, а главное, она ослепла. Оля жила у нее в ее крохотной однокомнатной квартирке на  окраине Москвы, спала на привычной раскладушке, ухаживала, мыла, готовила, убиралась и  читала, читала, читала. Они поменялись ролями. Теперь Оля была для Анны Григорьевны окном в  мир. То, что происходило за  окном этой квартиры, обеих не  особенно интересовало. Их влекли приключения, сильные чувства, эмоции, благородные устремления, хитроумные преступления и  не  менее изощренные способы их раскрытия. Это длилось три года, три долгих года медленного угасания, когда тело больше не хочет выполнять своих функций, а мозг жив и требует пищи. О чем только не говорили они в течение этих трех долгих лет  — и  о  любви, и  о  настоящей дружбе, и  о  страшных временах, когда все эти понятия клались на  алтарь революции, которая, в  свою очередь, оказалась очередным мифом, не  имеющим ничего общего с  настоящим гуманизмом. Эти годы были настоящими Олиными университетами, университетами жизни, университетами чувств. Месяц назад Анна Григорьевна умерла. Квартиру надо было продавать или хотя бы сдавать, Маше нужны были деньги, хоть она и отнекивалась, предлагала жить там, пока не найдется нормальная работа. У  Оли денег на  аренду не  было, работу в  НИИ она давно потеряла. Домой к  матери возвращаться она не  хотела. Бабки и одной из теток уже не было в живых. Остались только мать и ее средняя сестра, постоянно ругающиеся, ненавидящие друг друга. Жить с ними, слушать их склоки у Оли не было никаких сил. — Не глупи, никто тебя не гонит, — говорила Маша.

—  Машунь, ты ведь знаешь, что это может затянуться и на месяцы, и на годы. Надо что-то решать быстро, хоть в няньки, что ли, пойти с проживанием, — говорила Оля. — Вот еще, придумала. У тебя диссертация почти готова была, вернись к  ней, защитись, сможешь потом в  институте работать, доцентом будешь. —  Да брось ты, кому теперь нужна эта моя научная работа многолетней давности. Пройденный этап. А что, чем плоха мысль податься в няни? Ты же знаешь, я с детьми умею управляться, а тут еще и жилье предоставят. —  Ну почему тебе  — с  университетским дипломом!  — нужно обязательно в прислуги идти? Что за бред? — Никакой не бред. Мне надоело гроши считать в этой науке, никому не  нужной. Знаешь, сколько нянькам платят? Кучу денег! Буду наконец богатой женщиной, сама себе хозяйка. — По-моему, над тобой найдется еще несколько хозяев, если ты в прислуги пойдешь, — парировала Маша. — Ну не навечно же, найду себе какую-нибудь работу по душе, может, за границей где-нибудь, уволюсь из прислуги, но хоть будет на что билет купить и компьютер, разве не так? — Не знаю, Олька, как-то это очень уж невесело… —  Я и  сама не  знаю, но  вариантов-то негусто,  — призналась Оля. Этот разговор состоялся неделю назад, и вот теперь Оля стояла у  окна комнаты, выходящего в  сад, и  ждала девочку, которой должна будет хотя бы на время заменить умершую мать.                                         4 Поохав над внучкой, Элла Иосифовна уехала, пообещав звонить. Оля осталась с  девочкой на  руках, не  зная, за  что схватиться в  первую очередь: то  ли Иришкой заниматься, то  ли мальчиков кормить. В  результате решила, что взрослые дети подождут, положила девочку в  коляску, приготовила бутылочку с  молочной смесью, дала ее уже начинавшему возмущаться ребенку, тут же жадно схватившему соску.

Она сидела на  стуле с  ребенком на  руках и  соображала, что не  знает ничего о  вкусах и  привычках этой семьи, поэтому не представляет, чем их сейчас кормить. Сергей, вручив ей девочку, тут  же ушел к  себе, его беспокоить Оля не  решилась. Не  захотела приставать и к Антону, который даже не вышел из своей комнаты, чтобы посмотреть на  сестренку. Когда Иришка наелась, Оля прижала ее к  себе, поставив вертикально и  придерживая головку (вот где пригодились навыки борьбы с  Лизой и  Полиной, Машиными дочками!), и пошла наверх. Миша сидел перед компьютером и  играл в  шахматы. «Интеллектуал!» — с восхищением подумала Оля. — Миша, прости, можно я тебя оторву от твоих занятий? —  Можно,  — он еще некоторое время смотрел на  монитор, щелкал клавишами, потом повернулся к Оле. —  Мне очень нужна твоя помощь,  — сказала она.  — Пожалуйста, расскажи мне, что вы все обычно едите вечером. Я не знаю, что мне готовить. — Н-у-у-у, разное, — с раздумьем протянул мальчик. — Кто что любит. — Вот и расскажи, кто что любит. — Я люблю манную кашу. — Каждый день? — Да, — уверенно сказал он, — или сырники. — А Антон? — Антон — сосиски с картошкой. — А папа? — Папа — мясо и вино. — Ясно, — удрученно сказала Оля. — Значит, каждому свое. — Да, — подтвердил Миша и опять повернулся к монитору. Поменяв Иришке памперс, Оля спустилась в кухню, положила девочку в  коляску и  открыла холодильник. Так, молоко есть, сосиски тоже нашла, картошку почистить — пять минут. Мясо. Вот мясо жарить Оля не умела. Сама она мяса не ела, бабуля последнее время вообще ела все только протертое. Нашла в  морозильной камере котлеты, решила пожарить их. В  крайнем случае завтра дети на обед съедят.

Оля действовала как заведенная: почистить картошку, поставить воду на  плиту, помешать манную кашу, повернуть Иришку на  другой бочок, дать пустышку, может быть, уснет, убавить нагрев под картошкой, помешать кашу, чтобы не  пригорела, добавить молока, перевернуть котлеты, подлить в  них водички, крышкой прикрыть, пусть парятся (так бабуля всегда делала), поставить воду для сосисок, откатить коляску с  заснувшей Иришкой в  сторону, накрыть на  стол. Все! Можно звать всех ужинать. Миша пришел по  первому зову, Антон спустился минут через десять, молча положил себе три сосиски, начал есть. — Картошки положить? — спросила Оля. — Нет. Уговаривать не  стала. Воду из  картошки слила, крышкой прикрыла. Поднялась на второй этаж и, постучав в дверь кабинета, из-под которой пробивался свет, сказала в  закрытую дверь, что ужин готов. Услышала «спасибо» и  вернулась в  кухню. Мише налила молока, Антон доел свои сосиски, встал, молча взял из вазы с фруктами яблоко и без «спасибо» вышел из кухни. У Оли сжалось сердце от жалости к этому колючему мальчику. —  А  она симпатичная,  — Миша стоял над коляской и рассматривал спящую сестренку. — Волосики такие длинные. — Да, она очень славная, — подтвердила Оля. — Я что, такой же маленький был? — Конечно. — А она скоро вырастет? — Что значит вырастет? Что ты имеешь в виду? — Ну, говорить будет, понимать все… —  Говорить нормально годам к  двум, понимать значительно раньше, но  играть с  ней можно будет скоро. Ну, не  в  шахматы, конечно! — Оля улыбнулась. Миша тоже улыбнулся в  ответ. Слава богу, что хоть один ребенок готов к контакту! Миша взял свою тарелку, поставил ее в  раковину, сказал спасибо и побежал к себе. — Миша, уроки заданы?

—  Нет,  — ответ прозвучал вместе со  щелчком закрывающейся двери. Сергей спустился через полчаса, когда Оля уже убрала со стола все остатки детского ужина, помыла посуду, только потом сообразив, что в доме наверняка есть посудомоечная машина. —  Сергей Александрович, я не  знаю, что вы хотите. Вот картошка есть, котлеты, сосиски могу сварить. — Спасибо, я сам все возьму. А вы ели? — Нет, еще не ела. —  Тогда берите тарелку и  садитесь, тем более что нам нужно многое обсудить. За  ужином обсудили ее зарплату, как она будет заказывать продукты с  доставкой на  дом, как они будут друг друга называть (по имени, но на «вы»), что необходимо поставить Иришку на учет в  местной поликлинике и  сходить с  ней к  педиатру, на  какие кружки и  когда ходит Антон, а  на  какие Миша, во  сколько они должны быть готовы утром к школе и много разных других частных вопросов быта, которые раньше никогда не касались Сергея. Всем занималась жена, он только обеспечивал ее деньгами. Может быть, только сейчас, когда они с  Ольгой обсуждали все эти мелкие, но  необходимые элементы жизни семьи, он начинал понимать, от скольких забот Лена его освобождала. — Собирайтесь, возьмите права, я покажу вам дорогу в школу. Это недолго, через полчаса вернемся. —  Сейчас, я девочку наверх отнесу и  попрошу ребят за  ней приглядеть. Не тут-то было! Антон наотрез отказался. —  Пусть орет, не  буду я к  ней подходить,  — сказал он, не поворачивая головы от компьютера. Сказал достаточно громко, так, что отец внизу услышал и, естественно, ринулся наверх накостылять своему первенцу, но  по  дороге практически наткнулся на Олю, вставшую у него на пути. — Не ходите к нему, — тихо, но очень решительно сказала она, не давая Сергею возможности на лестнице обойти ее. Он, конечно, мог легко поднять ее хрупкую фигурку и  переставить в  другое

место, но  что-то в  ее взгляде сказало ему, что лучше с  ней так не поступать. — Это почему еще? — не понял Сергей. —  У  нас нет времени на  дискуссии, мне через час ребенка кормить. Идите, я Мишу попрошу, все будет хорошо. Сергей спустился вниз, удивляясь самому себе. Надо было  бы поставить няню на место и сразу показать, кто в доме хозяин, а он этого не  сделал. Ольга вела себя точно так  же, как Лена, всегда бывшая буфером между ним и Антоном. Если Миша был мягкий и  неконфликтный, то Антон был точной копией Сергея и  внешне, и  характером: жесткий, неуступчивый, взрывной. Но  Лена была его женой, она могла вот так взять и  не  пустить его разобраться с  парнем, забывшим, как положено себя вести, а  тут нянька! Но  нянька с  характером, вынужден был признать он. Выехали из  дома, Ольга за  рулем, Сергей рядом. Губы плотно сжаты, командует: «Направо», «Налево»,  — смотрит только на  дорогу. Оля тоже смотрит на  дорогу, пытается запомнить, куда ехать, тело вспоминает, каково это  — сидеть за  рулем. Хорошо хоть, машина с автоматической коробкой, не глохнет. Доехали до  школы, развернулись, поехали домой по  другой дороге: «Направо, там детская поликлиника, теперь налево, поворотник включите!» Въехали в  поселок. Охранник на  КПП вышел из вахтерки, подошел к машине. —  Здравствуйте, Сергей Александрович! Слышали о  вашей беде. Наши соболезнования. —  Спасибо. Вот это Ольга Ивановна, она будет управлять нашим домом, помогайте ей, если что. — Конечно, не волнуйтесь. Очень приятно, Ольга Ивановна. — Мне тоже. Доехали до дома молча. —  Оля, если действительно у  вас будут какие-то вопросы, то звоните ребятам, они всегда помогут. —  Хорошо, я поняла. Сергей, вы должны поговорить с Антоном, все объяснить ему. — Что объяснить? — не понял Сергей.

— Он ведь ненавидит Иришку, считает, что это из-за нее ваша жена умерла. — Он что, с ума сошел? — Нет, он просто ребенок. Для него после — значит вследствие. Это мы с  вами, взрослые люди, понимаем, что девочка ни в  чем не  виновата, а  для него она источник всех бед. Если ему сейчас не  объяснить, что это не  так, то это отношение к  сестре закрепится, и будут большие проблемы. Сергей молча вышел из  машины и  поднялся на  крыльцо. К  счастью, они успели приехать до  того, как ребенок проснулся. Оля зашла к Мише в комнату сказать, что они уже дома. —  Миша, спасибо тебе, и  давай собирайся спать, завтра вставать рано. — Ладно. А ты мне почитаешь? Мама всегда читала. —  Конечно, я тебе почитаю, только вот Ирише бутылочку приготовлю, а ты пока умывайся, зубы чисти. Когда через пятнадцать минут с  девочкой в  одной руке и  с  бутылочкой в  другой Оля пришла читать, то обнаружила мальчика уже в  пижаме. Он лежал под одеялом, обложенный разными книжками с картинками. — Ну, что читать будем? — спросила Оля. — Давай вот эту. — О, «Маленький принц». Отличная книжка. Тебе мама ее уже читала? — Нет, только обещала. — Ну что ж, давай попробуем. Девочка ела, Оля одним глазом смотрела, чтобы та не  захлебывалась, а  другим смотрела в  книжку, которую, правда, знала почти наизусть. «Леону Верту Прошу детей простить меня за  то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в  оправдание: этот взрослый  — мой самый лучший друг. И  еще: он понимает все на  свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет во  Франции, а  там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу эту книжку тому мальчику, каким был