Четыре сезона жизни

Четыре сезона жизни Сорви потрепанную маску вместе с кожей И выдохни стихотворением Вопреки и назло всем ветрам, Не гулявшим в местах, Где нас юных Учили Смеяться… Если моя жизнь - это книга Если моя жизнь − это книга, То она должна быть в ограниченном количестве, Возможно, даже в одном экземпляре. Ибо никому кроме самого автора она не нужна. Хотя и автор не в восторге от её существования, А наличие такой книги − это норма, обязательство каждого. Если моя жизнь − это книга, То она должна быть небольшого формата И желательно в мягком переплёте, Чтоб можно было свернуть в трубку при необходимости Или отогнать назойливых мух, мешающих сосредоточиться При чтении более популярной литературы. Если моя жизнь − это книга, То она должна быть хорошо проиллюстрированной, Но только в чёрно-белых тонах. Так как другие цвета нынче очень дорого стоят, Да и собственно они не обязательны, Учитывая, что само произведение довольно злое и гро- тескное. 101

Вадим Верц Если моя жизнь − это книга, То она должна быть без определённого количества страниц И без каких-либо пометок на них. Для эффекта бесконеч- ности. Крайне важно использовать закладку-календарик За прошлый, а, может даже, позапрошлый год, Изрядно погрызенную, естественно. Если моя жизнь − это книга, То она должна быть… Она просто должна быть. Такси Когда звезды похоронят Солнце, Я буду смотреть на затылок таксиста и думать, Сколько желтых фонарей промчалось с тех пор, Как я оказался здесь, в этой машине времени И действительно ли она переместит меня В другой день, гривен за триста… 102

Четыре сезона жизни Виктория Палагичева г. Омск, Омской области, Россия *** Мне в душе ещё 16. Это возраст небольшой. В то, что в жизни много шансов, Свято верю всей душой. От порога дома вижу: Мир мне шлёт большой привет. Поднимаю взгляд все выше, Ведь конца у неба нет. 103

Виктория Палагичева Жизнь − сплошное приключенье – Состоит из ста дорог Перемена мест − леченье От печалей и тревог. Мне в душе всего 16. Стоит в паспорт посмотреть − Мне приходится признаться, Что пора бы повзрослеть. 104

Четыре сезона жизни Виктория Шинкевич Омская область, Большереченский район, с. Новологиново, Россия Заброшенные Мы с мужем почти случайно заехали в эти места: чтобы побродить в лесу, пособирать грибочков, может и ягод, отдохнуть от города, побыть в тишине. Но не- много заблудившись, мы оказались перед бывшей де- ревенькой. Нас встречают заросшие бурьяном, полура- зрушенные, полусгнившие, брошенные дома или то, что 105

Виктория Шинкевич от них осталось. Почти вымерла деревня. Остался лишь один старик, живущий здесь. Прокопыч сидит на лавочке с палочкой в руке, возле деревянного домика с печной трубой. Его сгорбленная фигура от прожитых лет, с морщинистым лицом и до- вольно простецким характером, издалека виднеется с дороги. Рядом, свернувшись клубком, лежит его кошка Муська, греется на солнышке. Возле ног старика сидит старый пес, верный друг. Летом старик оживает. Его лицо словно озаряется светом, он улыбается: и ласковому тёплому солнцу, и ясной погоде, и людям, которые не так часто наведыва- ются в эти края. Для него это радость; увидеть людей, поговорить с ними, рассказать о себе. И тогда он ударяется в воспоминания. А вспомнить ему есть что. За столько лет всё было в его жизни: и пе- чали, и радости. Вспоминает о своей дорогой супруге Зинаиде, как вместе строили свою жизнь, как воспита- ли и вырастили троих сыновей. Они разлетелись, слов- но птицы, в разные уголки нашей необъятной родины. А горячо любимая жена покинула его уже как десять лет назад. Сыновья навещают его, конечно, не так ча- сто, как бы ему хотелось, но проведают. Зовут к себе, но он всегда отказывается. Здесь его дом, здесь всё родное: каждая былинка, каждая веточка. Когда -то деревня была большой. И всё было. И жизнь кипела. А потом не стало школы, не стало боль- ницы. И молодёжь не захотела остаться на родине. Со временем деревенские разъехались кто куда: кто к де- тям, кто на кладбище. Зимой совсем худо. Тогда ему кажется, что он один на белом свете. Лишь раз в месяц приезжает почта- 106

Четыре сезона жизни льон и врач. Туристов, как старик называет ягодников и грибников, зимой не бывает. И ему тоскливо. Дни про- ходят однообразно. И, несмотря на всё это, Прокопыч ни о чём не жалеет. После беседы с Прокопычем в нашей душе остались неизгладимые впечатления. Нам казалось, что мы те- ряем что-то очень важное, что-то безвозвратно уходя- щее. И не в силах это изменить. Лишь одно было ясно, что затихнет деревенька с последним живущим в ней Прокопычем. Не станет его, и то, что осталось от дерев- ни, не станет вместе с ним. Прокопыч объяснил нам обратную дорогу, и мы тепло распрощались с ним. Он долго стоял и смотрел вслед отъезжающей машине. Он как будто говорил, приезжайте ещё, не забывайте меня… В тот день мы так и не насобирали ни ягод, ни гри- бов, но зато пообщались с хорошим человеком. А это многого стоит в наше время. 107

Владимир Барков Владимир Барков г. Гусев, Калининградская область, Россия «Четыре сезона жизни» Первое, с чего все начинается, – это струящаяся лю- бовь сердца малыша. Покажите мне что-то более неза- висимое, что-то более честное на этом свете. Ни логи- ка, ни деньги, ни здравый смысл – ничто не властно над этой беззаботной искренностью и счастьем. Он еще не познал мир, и мир пока не успел его изменить. Боль и радость, что приходят в его жизнь, словно горная ре- 108

Четыре сезона жизни чушка, которая ничем не стеснена на своем быстром звучном пути, не замирают на одном месте, а посто- янно сменяют друг друга, не застывая и не обременяя душу своим постоянным присутствием. Мне было восемь, когда я впервые ощутил присут- ствие смерти. Ранним утром в нашем доме зазвонил телефон, а вскоре я узнал от мамы, что мой дедушка попал в аварию, и что его больше нет. Тогда я впервые вкусил горе. Настоящее, происходящее именно сейчас, именно со мной. Два дня я не мог ни с кем разговаривать. Что-то в груди очень сжималось и словно сдавливало душу и легкие. От этого мне было тяжело дышать, и постоянно капали слезы с глаз. Стоило мне немного успокоиться, как мысли о смерти близкого человека вновь погружа- ли меня в тоску. Но я был ребенком, и, наверное, если бы рядом не было взрослых, мне бы хватило этих двух дней горя, и мое юное сердце вновь бы вдыхало жизнь и воздух полной грудью. Но, по сложившемуся обычаю моей веры, взрослые люди обливают свои души скор- бью по усопшим ни один или два дня; они готовы го- ревать заведомо дольше и больше, чем нужно сердцу. Третий день, как не стало деда. Меня везут на по- хороны, но я уже очень устал плакать. Сегодня я вновь плачу, потому что плачут и скорбят все вокруг. Даже воздух стал мокрым и тяжелым. Тогда я понял, что взрослые другие: их мудрые головы умны, тела крепки, и они менее счастливые. Они уже забыли то, что знали, когда были неразумными детьми: не надо лезть умом туда, где нужно думать сердцем. Оно само знает, сколь- ко ему плакать, а сколько смеяться. Мы быстро взрослеем и также быстро забываем о том, как мы были счастливы, когда были детьми. Со 109

Владимир Барков словами «Я был тогда ребенком и был еще глуп…» ма- шем рукой на то, что было так прекрасно и ничем не запачкано. Прошлым летом я ехал мимо деревеньки, в которой провел все свое детство у бабушки Нади и дедушки Коли. Мою хмельную голову что-то невыносимо потя- нуло к этому месту – в этот двор, где я до поздней ночи играл с собакой и куда доносился гул сепаратора из окна. Последний раз я был здесь лет двадцать назад, но вид дома, с которым так много связано и в котором было так по-деревенски уютно, словно лавиной отки- нул меня на два десятка лет назад к моим невероят- но любимым дедам. Я услышал, как трещат сыроватые дрова в печи на кухне, как щебечут скворцы по утрам в скворечнике, который мы сделали с дедом по началу весны, почувствовал вкус парного молока у себя во рту, запах самокрутки и мягкость белой плюшевой бороды деда в своей маленькой ручке. Я молча стоял и раз- глядывал с дороги этот домик за невысокой плетеной изгородью, во дворе которого копошился незнакомый мне новый хозяин. Головой я точно понимал, что все это было так дав- но, что этого уже ничего нет, что прошлое – это на- бор ощущений, отпечатавшихся в памяти, и что его не существует. Но мое сердце все чувствовало, и в нем все было живо. Я пронесся сквозь года и пространство и вновь ощутил детство. Тогда я вспомнил то, что уже давным-давно позабыл. Мне было лет девять, когда я сочинил свои первые рассказы. Я написал их в тетради в косую линейку и оклеил с двух сторон картонками, на которых ровными буквами при помощи трафарета вы- вел свое имя – Барков В.В. «Рассказы о природе». Мне было девять, и я уже знал сердцем, что мне нравится, 110

Четыре сезона жизни знал непоколебимо и абсолютно. Но потом я вырос – и поумнел. *** Выйдя в большой взрослый мир, я быстро понял, что нельзя быть постоянно счастливым, а тем более бес- причинно, что это удел психов. Малыши оказались в новом мире все тех же малышей, но уже с натянуты- ми масками серьезности. Здесь надо ходить на работу, иметь хоть какие-то политические убеждения и стрем- ление обладать многим из того, что можно потерять в секунду. Взросление естественно и неизбежно. В этом нет ничего плохого, но в момент, когда человек теряет чуткость сердца, он неизбежно оказывается на конеч- ной станции «Утопия». Ум и счастье – понятия тяжело совместимые в совре- менных реалиях. Все в этом мире принадлежит тебе, и ты волен заниматься, чем душе угодно. Есть, безуслов- но, данности, которые предопределяют твой жизненный путь: это может быть неизлечимая врожденная болезнь или несметное богатство семьи – и то, и другое нало- жит свой отпечаток. Но и без того человек всегда нахо- дит, чем себя обременить, будь то ненавистная работа или нелюбимая жена. Пролетают дни, недели и года, а мы не в силах вспомнить, что их наполняло, до чего мы прикасались в этом мире и чем мир касался нас. День за днем мы спешим на работу, смотрим на габариты впереди стоящей машины и ищем в мыслях новые за- боты. Коллеги, пустая болтовня, нотации начальства и обратный путь. Дома – ужин и разговоры о работе. С каждым годом мы становимся все ближе к следующей ступени карьеры, но все дальше от простого человече- ского счастья, от инстинктов сердца малыша. У нас но- 111

Владимир Барков вые машины, наши тела обвешаны стильными вещами, а умные головы полны амбиций. Мы живем в бетонных муравейниках, где за одной стеной бранятся с ночи до утра, с другой – круглосуточно работает радио и теле- визор, снизу – праздник, сверху – почти что драка. В нашем неутомимом стремлении обставить сорок ква- дратных метров всем, что видим в рекламах по ящику, да на плакатах вдоль дорог, мы бежим сломя голову за новым столиком из ИКЕА, за пятью фужерами по акции в СПАР и за стереосистемой, которую совсем недавно приобрели наши друзья. Сейчас мне тридцать один, и за моими плечами поч- ти десять лет службы на государство. Прекрасная ка- рьера, большой управленческий опыт, обширный круг влиятельных знакомых, две тысячи контактов в теле- фонной книге и абсолютное понимание того, что я за- нимался все это время ни тем, что близко моей душе. Мой психолог сказал одну фразу, которая долгое время не выходила у меня из головы: «Зарабатывать на жизнь тем, что тебе нравится, – роскошь, доступная лишь единицам». обычной семьи переселенцев из Средней Азии. С тех самых пор, как я повзрослел и начал пони- мать смысл разрисованных бумажек с цифрами и се- рьезные, всегда уставшие лица родителей, я осознал, что жизнь не сахар и что просто так ничего не дается. Тогда я быстро забыл, что мечтал писать рассказы о природе и людях. Все дети стремятся к счастью. Все взрослые стре- мятся к сытости. Я взрослел и все больше думал не о счастье, а о том, кто больше зарабатывает и сколько это – «миллион денег». Отец и мать постоянно были на работе: на двоих у них было три официальных, плюс палатка с овощами на рынке. Позади был дефолт, что 112

Четыре сезона жизни сожрал все нули на бумажках, и переезд из Южного Казахстана в Восточную Пруссию, которая была Мек- кой иммигрантов того времени. За несколько лет гонимая выходцами с севера Ка- захстана вся наша родня, что насчитывала порядка тридцати человек, перебралась в Калининградскую область. По меркам Казахстана у нас была очень об- разованная семья: были у нас и учителя музыки, и ди- ректора школ, и заведующие отделениями в больни- це. Но здесь это все, по меньшей мере, обесценилось вполовину, и все начали свой путь с самых начал. Все детишки, в том числе и я, проводили больше времени с бабушками и дедушками, пока наши родители вновь доказывали окружающему миру, что они достойны но- вого общества, и зарабатывали себе статус и хлеб на стол. Нет ни малейшего сомнения в том, что труд делает человека лучше и формирует в нем ответственность. Но мне как ребенку было абсолютно неясно: зачем так вкалывать, если можно все потерять в секунду. Тяжелая работа никогда никого не пугала в нашей семье – все привыкли к труду с детства. Но страх, что поселился в сердцах людей, у которых вмиг все отобрали, клеймит переживаниями уверенность в завтрашнем дне. И вот все уже всецело вовлечены в крысиные бега по про- торенным дорожкам общества: надо больше работать, надо больше копить, надо заниматься тем, что более прибыльно. Из всей той юной поросли, что привезли наши взрослые с былой родины, не вышло ни одного врача, ни одного музыканта, ни одного учителя. Зато среди нас есть прекрасные бизнесмены, автомаляры, бухгалтера, держатели бюро ритуальных услуг, полков- 113

Владимир Барков ник полиции, несколько таможенников и сотрудников дорожной инспекции. Это время года называется взрослая жизнь. И здесь все очень просто: если ребенок все ощущает сквозь призму счастья, и жизнь для него не представляет со- бой картину, где взрослые с утра до вечера заняты лишь зарабатыванием денег, то он определяет этот мир как нечто прекрасное и ищет только то, что ему нра- вится. Если же наоборот – то все наоборот. Я не сетую на жизнь и скажу честно: я невероятно влюблен в нее. Эта самая любовь несколько месяцев назад сделала так, что я без объяснения причин написал заявление на увольнение и, получив в свой адрес слова главного кадровика управления: «Вы же понимаете, что обрат- ной дороги не будет?», поставил крест на десятке лет своей карьеры. Мой отец всегда говорил: «Не бывает недостойных профессий». И он, безусловно, прав. Кто-то должен ме- сти пол, чтобы дети приходили в чистый кабинет с утра, кто-то должен руководить движением машин на до- роге, кто-то должен продавать продукты в магазине, а кто-то – быть бухгалтером или клерком в офисе. Наше общество обширно и нуждается во всех профессиях, но сколько из сидящих на своих местах действительно хотели бы заниматься именно тем, чем они занимаются изо дня в день? Это уже другой вопрос. Человек, кото- рый занят делом лишь по зову денег, априори не может быть увлеченным. А без увлеченности не может быть любви и приверженности. А без любви – нет ничего. *** И что же? На такой ноте заканчиваются сезоны на- шей жизни? Конечно, нет. 114

Четыре сезона жизни Человек вышел из природы – он ее часть, а вовсе не венец творения. И ни одно его изобретение еще не вы- рвало его из власти того, что зовется временем. Все в этом мире рождается, набирается сил, крепнет, цветет, а после – тихо умирает. Лишь время в силах открыть нам глаза и научить нас любить жизнь. То, что отличает людей от животных и делает нас зачастую несчастны- ми. Ни одно другое существо не задумывается о том, сколько ему отведено прожить на этом свете или за ка- ким поворотом его поджидает смерть. Только человек способен к этому прийти и обречь себя на страдания, даже если он сыт и здоров. Не найдете вы ни одной птицы или зверя, которые внезапно остановились и опечалились мыслью о том, что они завтра заболеют и сгинут с лица земли. «Много ума – много печали» – это избитая истина. Но что может следовать за сезоном взрослости, сезо- ном ума? И вновь я знаю ответ, потому как нашел его еще в детстве, пока не успел стать большим и умным. Теплое летнее утро. Солнце еще не успело залить все июльским зноем, а прохлада ночи поблескивает росой на траве. Мне восемь лет, и я сижу на крыльце рядом с дедом, который, по своему утреннему обыкно- вению, смачно затягивается дымом табака своей само- крутки. Я рассматриваю узоры на его огромного раз- мера трусах, которые еще неделю назад были шторами в зале, потом смотрю на клубы белого дыма, что стелят- ся сначала по его белой бороде, а после растворяются по крыльцу. Мой дед, Барков Николай Федорович, был фронтовиком Великой Отечественной войны. Он про- шел всю войну, приписав себе год к своим семнадца- ти на призывном участке. За время войны он попал в штрафбат, откуда спустя несколько месяцев вышел, ис- 115

Владимир Барков купив кровью то, что советская власть и военный три- бунал посчитали преступлением. Получив свой первый отпуск в 1942, он, будучи девятнадцатилетним воином, в документе исправил цифру «7» на «9», чтобы побыть дома чуть-чуть подольше. С того места, где он воевал, до отчего дома было три дня в одну сторону, поэтому эти два дня были необходимы как воздух под водой. Дальше все просто: трибунал, разжалование, штрафбат, потом ранение; и вот он снова рядовой на поле боя, но уже не в белой рубахе, а в гимнастерке и с оружием в руках. Может, поэтому, а может, и по другой причине, мой дед всегда мало говорил. Он больше слушал – смо- трел и слушал. Да и то только тогда, когда ему было это интересно. Иногда, когда беседа становилась для него скучной, он разворачивался и уходил, не проронив ни слова, оставляя не у дел своего собеседника. Я всегда любил находиться рядом с ним. Занят он каким-то делом или просто молчаливо сидит и смо- трит куда-то – неважно. Просто садишься рядом и на- чинаешь дышать одним воздухом с ним. Смотришь на мир вокруг, на землю под ногами, на наколотый синей тушью восход на его кисти и на имя «КОЛЯ», набитое на пальцах тем же цветом и, наверняка, тем же мастером. И в этот момент сердце доверху наполнено счастьем, а душа – спокойствием. Я примечаю свою удочку, стоящую около стены. Еще в начале лета дед смастерил ее для меня из орешника, который растет в огороде. — Дед, пошли на рыбалку! – говорю я ему. Дед задул вспыхнувший огонек на краю самокрутки, смачно затянулся еще разок, потом притушил сигаре- ту о край банки с бычками и сказал: «Пошли, внук». Спустя пять минут мы уже идем по двору к калитке, 116

Четыре сезона жизни ведущей в огород, за которым в метрах двухстах есть небольшое болотце. Я шагаю в своих сапожках, в кото- рые заправлены местами дырявые штанишки, с удоч- кой и ведерком в руках рядом со своим дедом. У самой калитки нас окликнула бабушка. Было хо- рошо слышно и о хлебе, который надо купить, и еще о каких-то делах, которые нужно сделать. Я уже немного расстроился, что рыбалка сорвалась, но потом посмо- трел на своего деда: лицо его невозмутимо, словно и не было никаких криков, доносившихся с крыльца. Он не проронил ни слова и даже не повернулся. Все было в порядке, и я продолжил весело шагать и сбивать белые головки одуванчиков под ногами в ожидании предсто- ящего клева. Сейчас я понимаю бесценность этого момента. И я также понимаю, что все это совсем не означало, что дед не любил или не уважал бабушку. Просто он сказал своему маленькому внуку «Пошли!» и зашагал с ним на болото, чтобы сидеть рядом и смотреть, как внук тягает карасиков. И это было куда важнее всего того, что кри- чала бабушка с крыльца. Мой дед – мудрость. Мудрость – это когда ты умный не только головой, но и обязательно сердцем. *** И что же остается? У малыша есть чистое струящееся счастье и любовь. У взрослого – беспокойный ум, который пока не обрел спокойствие. Еще немного человек поживет и придет к тому, что вновь начнет слушать не только голову, но и сердце – появится мудрость. Чем же все заканчивается? Каков четвертый сезон? Вновь струящееся, ничем не обремененное счастье, но 117

Владимир Барков уже струящееся в стареньких дряблых телах людей с седыми волосами и порой потухшими глазами. Смо- тря на своих уже больших детей, держа на слабых ру- ках внуков и правнуков, они вновь ощущают в своем сердце любовь и счастье. И все это, как и в детстве, не стеснено ни мыслями о прошлом, ни беспокойством о будущем. И здесь больше нечего добавить. Не отвергайте сердце, когда взрослеете – лишь оно не обманет и не предаст. В нем удивительным образом природой заложено знание о том, что хорошо, а что нет. Отнеситесь к этому серьезно, но не будьте серьез- ными. Не бегите за тем, что отберут листом бумаги, за тем, что горит и тонет. Все настоящее не имеет ценника на своей груди, не валяется на прилавке и не красует- ся за глянцевой витриной. Есть лишь время – лишь оно имеет ценность. Каждому сезону отведен свой отрезок жизни. Каждый, кто будет слушать сердце, будет и не- вероятно счастливым, и умным, и мудрым, а после – вновь безупречно счастливым. 118

Четыре сезона жизни Георгий Кончаков г. Санкт-Петербург, Россия Монтигомо Ястребиный Коготь Воспоминания школьника Аркадия Титова В первый класс я ходил в маленькую школу нашей маленькой деревни. Моя сестра была в шестом, поэтому она училась в соседнем селе, что стояло рядом. Взрос- лые называли это село райцентром. Там была большая 119

Георгий Кончаков школа. А в нашей маленькой две классных комнаты, в которых занимались вместе первый и третий, второй и четвёртый. Молодая учительница Любовь Ивановна давала за- дание третьему классу и приступала к занятиям с нами. Сначала мы учили буквы и счёт до десяти. Всю первую четверть писали карандашом. Потом ручками с пером. У каждого была своя чернильница-непроливайка. Но это она только называлась так. Мы всё равно ухитря- лись из неё выпачкаться да ещё запачкать друг друга. Но главная беда случалась, когда непроливайка опро- кидывалась на тетрадь и заливала чернилами. Это было куда хуже, чем поставить кляксу, которая сама капала с кончика пера на только что написанные буквы. Я не знаю, чем занимались третьеклассники, ког- да учительница учила нас. Но уже во второй четверти даст нам задание и начинает читать третьему классу рассказ. Рассказы в третьем классе длинные. Начнёт на уроке. Потом на следующий день продолжит. Несколь- ко дней читает, пока не закончит. Не знаю как другие первоклассники, но я тогда все рассказы слушал очень внимательно. Особенно мне понравился про Жилина и Костылина. Я за них обоих переживал, когда они ока- зались в плену. Но больше за Жилина, он такой хра- брый оказался, не побоялся бежать из плена и потому спасся. А Костылина выкупать пришлось. И ещё мне запал в память рассказ про двух маль- чиков-гимназистов. Я тогда не очень хорошо понимал, почему их называли непонятным словом «гимназисты». Но рассказ понравился. Надо же такие маленькие, а хотели бежать в Америку. Рассказ так запомнился, что в третьем классе на уроках «Родная речь», я его сразу узнал. Оказалось, что 120

Четыре сезона жизни рассказ называется «Мальчики», и написал его знаме- нитый русский писатель Чехов. Я даже подумал, может он про себя написал. В первом классе я не запомнил, как называл себя гимназист Чечевицын. В этот раз с удовольствием повторял его имя: Монтигомо Ястреби- ный Коготь. Володю Чечевицын называл «Бледноли- цый брат мой». В третьем классе я уже по-взрослому мог оценить намерение мальчиков. Куда же это годится, зимой бе- жать в Америку? А в Америке в это время тоже зима. И потом с чего они это взяли, что в Америке есть сло- ны? Понятное дело − маленькие, потому несмышлёные. Если уж бежать, так это в Африку. Просто про Африку они, наверное, ещё не проходили. А я в третьем классе уже знал и про Африку, и что там зимы не бывает. И совсем необязательно охотить- ся на львов и слонов. Какой же ребёнок с ними спра- вится? А в Африке можно прожить, питаясь плодами и разными тропическими фруктами. Называть себя Мон- тигомо Ястребиный Коготь можно и в Африке, решил я. Все школьники с замиранием сердца смотрели фильм «Таинственный остров». Ну, не знаю, как у всех, а мне много раз было страшно. Особенно испугался, когда на экране из зарослей показалась обросшая со всех сторон голова. Помню, многие в зале даже громко вскрикнули со страху. Я тогда не проронил ни звука, но сильно перепугался. Про фильм вспомнил вот почему. Таинственный остров – не Африка. Но там также тепло и такая же южная растительность. Главное добраться до Африки, а там не пропадёшь. По карте я научился разбираться ещё в первом классе. Большая карта висела у нас на стене. И мы на переменках подходили и рассматривали, где что нахо- 121

Георгий Кончаков дится. Разобраться в карте нам помогали третьекласс- ники. Правда, на той карте Африки не было. Это была карта нашей великой Родины – Союза Советских Соци- алистических Республик. Там на ней даже кусочек Аме- рики можно было разглядеть, а Африки не было. Про Африку я тогда ещё ничего не слышал. А когда учился в третьем классе, уже много чего знал. Моя сестра к тому времени была в восьмом, и я часто пользовался её атласом. Вот с помощью атласа и определил, как лучше всего можно добраться до Африки. Сразу по окончании войны,тем летом мы всей семьёй переехали жить в Латвию. Километрах в пятнадцати от нашего города протекает большая река Гауя. Мы туда один раз на машине на экскурсию всем классом езди- ли. Красивая река и большая, не то, что Педеле у нас в городе. И течение такое быстрое. Мы когда стали ку- паться, на ногах трудно устоять, так и сносит течением. Гауя впадает в Рижский залив. Если не заплывать далеко в море, можно на лодке вдоль берега проплыть по Балтийскому морю, обогнуть всю Европу, доплыть до Гибралтара, пересечь пролив, место узкое, и Афри- ка. Дальше лодка не понадобится. Я так хорошо про- работал и изучил маршрут, оставалось достать лодку. Неплохо бы отправиться вдвоём. Но я готов был путе- шествовать и один. В нашем дворе поселилась семья из Хабаровска. Витька оказался моим ровесником и одноклассником. Приехали они в конце лета. Так что в третий класс мы пошли вместе и стали сидеть за одной партой. Витя прочитал много книжек, говорил, что в Хабаровске его друзья называли «профессором». Но, несмотря на свою учёность, он был компанейским парнем, участвовал во 122

Четыре сезона жизни всех мальчишеских играх, был бойкий, а телом покреп- че меня. Отец Вити в нашем маленьком городе был большим начальником, он назывался заведующим гаражом, что размещался близко от центра на берегу реки. Гара- жом называли здание, куда на ночь ставили машины и там же ремонтировали. Перед гаражом просторная площадка, обнесённая высоким забором. Гараж имел несколько полуторок и две или три ЗИС-5. К ЗИС-5 мы относились с большим уважением. Они участвовали в войне. А знакомые фронтовики говорили, что на них во время войны устанавливались «Катюши». Про «Катю- ши» мы из фильмов знали. Ух, как немцы их боялись. Однажды после уроков я завёл разговор с Витькой про Африку. — Ты хотел бы попасть в Африку? − спросил я его. — Африка − это интересно. А что ты там будешь де- лать? − вопросом на вопрос ответил Витя. — Как что? изумился я. – Путешествовать. — Тогда надо отправляться в Египет, − сказал Витя. − Ты читал книжку Ильина «Рассказы о вещах»? — Нет, − огорчился я. — В этой книге есть рассказ про Шампольона. Он первый прочитал древние надписи египтян. Ты слышал про египетские пирамиды? — Ну, слышал, − неуверенно поддакнул я. — В пирамидах хоронили египетских фараонов, − пояснил Витя. − Если попасть внутрь пирамиды, в Егип- те их очень много, то можно отыскать скрытые ходы и тайники, в которых спрятаны древние сокровища. Уче- ные ведут раскопки, изучают, как жили египтяне тысячи лет назад. 123

Георгий Кончаков Книгу Ильина я прочитал. Понравилось про Шам- польона и египетские надписи. Мы ведь тоже можем найти надписи, которые неизвестны учёным, которые надо прочитать. — Если мы найдём древности, про нас в газетах мо- гут напечатать, − размечтался я. — Не только в газетах, - уточнил Витя. - Фотографии наших находок поместят в книгах по истории, а сами находки в музей с указанием, кто их нашёл. Итак, было решено: плывём не просто в Африку, а в Египет. Это будет научная экспедиция. И хотя в Африке индейцев нет, в память о гимназисте Чечевицыне из рассказа Чехова я стал называть себя Монтигомо Ястребиный Коготь, а Витя не возражал, когда я к нему обращался «Бледнолицый брат мой», он, в самом деле, был белобрысый и бледнолицый. На- чальником экспедиции я безоговорочно признал Витю. Впрочем, мы не обсуждали и не решали, кто главней. Это была наша совместная экспедиция. Витя где-то раздобыл лодку, сказал, что заплатил сто рублей. Лодку причалил на территории гаража, за- крепив цепью на замке. Место надёжное, ночью гараж охранял сторож. Лодка показалась мне маленькой. В длину чуть больше человеческого роста. Борта низкие, а дно из- готовлено как лыжа. Мы в кино такие лодки видели. Во время войны лодку упряжкой прикрепляли к соба- ке, и собака вывозила раненых с поля боя. Почему и борта низкие, чтобы раненый сам мог перекатиться в лодку без посторонней помощи. А собак, мы про них в книжках про войну читали, называли санитарами. На них даже санитарную сумку закрепляли со всем необ- ходимым при ранениях, чтобы раненый мог сам себя 124

Четыре сезона жизни забинтовать. На нашей лодке и кольца сохранились, пристёгивать собаку-санитара. Лодка вызвала у меня большие сомнения. По реке мы на ней свободно плавали. Двоих выдерживала, и место для продуктов и других нужных припасов остава- лось. Но при этом была такой неустойчивой, так опасно качалась, что легко могла зачерпнуть воды. Мы ежедневно тренировались, укрепляли мышцы в гребле веслом - двухметровой палкой, к концам кото- рой гвоздями были прибиты фанерные лопасти. Однажды Витя предложил совершить дальнее путе- шествие на нашей лодке. В трёх километрах от города река перегорожена плотиной. В результате образовал- ся большой широкий водоём длиной не менее кило- метра, все в городе называли его озером. Я знал, что называть озером неправильно, но как все по привычке тоже называл озером. Возле плотины стояла небольшая гидроэлектро- станция, которая обеспечивала током весь наш город. Озеро было любимым местом купания. У кого были, приезжали на велосипедах. Остальные ходили пеш- ком по дорожке через лес вдоль извилистой реки. Или более короткой дорогой по шоссе. Уходили на озеро, обычно, на весь день, а пройти три километра времени много не требовалось. В один из солнечных дней мы отправились в своё первое путешествие. Плыли против течения до самого конца города. А дальше река местами была такой мел- кой, что приходилось вылезать из лодки и тащить воло- ком, ну прямо как «из варяг в греки». Мы про «варяг в греки» в учебнике истории прочитали. Садились снова в лодку и плыли дальше. 125

Георгий Кончаков На полпути к озеру есть очень красивое и таин- ственное место. Речку перегораживают небольшие ва- луны, по которым можно перебегать с одного берега на другой, не замочив ноги. Каменная гряда задержи- вает воду, и на реке маленький водопад. Так что в этом месте нам пришлось перетаскивать лодку прямо по бе- регу в обход каменного препятствия. Место здесь примечательно тем, что левый берег низменный, поросший в основном высокими елями, образующими лес до самого озера и дальше. Правый отвесным обрывом спускается к воде. Высокая стена из красного песка. На этой стене какой-то художник из местных жителей вырезал контуры громадного льва длиной метров пять или шесть, не меньше. Лев изобра- жён в гигантском прыжке. Мы тут обязательно останавливались, когда пешком добирались до озера, чтобы посмотреть на диковинно- го льва и подивиться искусству неизвестного худож- ника. Когда приходилось быть здесь одному, всегда становилось страшно, будто оказываешься в дремучем лесу один на один со львом. Но в этот раз мы были путешественники, пробираю- щиеся через заросли африканского леса, и нарисован- ный лев был совсем не страшен. Чем ближе приближа- лись к озеру, тем медленнее продвигались вперёд. Нам всё чаще приходилось вылезать из лодки прямо в воду. В промокшей одежде мы толкали лодку впереди себя. Без лодки мы бы уже давно были на озере. Прошло много часов, стало пасмурно, а мы не дошли до наме- ченной цели. Тут ещё зарядил дождь. Но дождь нам нипочём, мы и без него вымокли на- сквозь. Нам даже было приятно, что попали в такие сложности и трудности, которые смело и решительно 126

Четыре сезона жизни преодолевали, как настоящие путешественники. Мы представляли себе, что находимся в настоящей Африке, и нас поливает настоящий тропический дождь. Правда, мы не знали, тропический дождь такой же холодный, как у нас. Этого не знал даже начитанный Витя. К концу пути мы устали, но были довольны собой и горды тем, что смогли справиться с таким длинным и трудным маршрутом, не обращали внимания на вы- мокшую одежду, шагая вброд по реке под проливным дождём. Мы даже не пытались переждать и на время укрыться от дождя. Укрывать было нечего, и мы упорно шли вперёд. Когда увидели плотину, испытали то же, что альпи- нисты на подходе к вершине покорённой горы, или по- лярники, в двух шагах от полюса. Оставалось собрать- ся с последними силами и перетащить лодку в озеро. Подъём к плотине был некрутой, так что, делая непро- должительные передышки, втащили лодку на дорогу возле моста, ещё метров тридцать-сорок и спустили лодку в озеро. Взобрались наверх невысокого берега и восторженно смотрели вдаль взглядом победителей на окружающий простор. Еды с собой не взяли, не думали, что наше путеше- ствие растянется почти на целый день. Вдоль берега затащили лодку в ближайшие заросли под прикрытие наклонившихся ветвей смотрящего в воду дерева, при- вязали к корневищу, чтобы не унесло течением. Ещё раз взглянули на озеро и счастливые отправились до- мой. Обратный путь был намного короче. Через пару дней, отдохнув после трудного перехода, доставили лодку тем же путём по реке на своё место возле гаража. По течению добираться было быстрее и легче. Мы готовы были плыть в Африку. 127

Георгий Кончаков Витя втайне от родителей насушил целый мешочек сухарей. Ещё у него было семьдесят восемь рублей и шестьдесят пять копеек, это чтобы купить хлеб, когда кончатся сухари. Главным снаряжением были удочки, чтобы по пути в Африку обеспечить себя пропитанием. Как только в школе закончились занятия, Витя дого- ворился с одним из шоферов перевезти лодку на Гаую. Он объяснил, что остаёмся на ночь с лодки ловить рыбу. Витя заверил взрослого дядю, что родители знают о на- шей поездке на рыбалку. А какой же шофёр откажет сыну начальника гаража? Наш план удался на сто про- центов. Чтобы родители за нас не беспокоились, зря не вол- новались, мы оставили записки, в которых всё понят- но объяснили и успокоили, когда прибудем на место, сообщим письмом. Из Африки должны ходить письма. Каждый имел толстую тетрадь для ведения дневника, запас бумаги для писем и почтовые конверты. Летние ночи в Прибалтике светлые, правда, не та- кие, как за Полярным кругом, но в двенадцать ночи ещё не очень темно, а через час-другой начинает све- тать. Поэтому, не мешкая, мы спустили лодку на воду. Наше путешествие в Африку началось. Мы плыли уже больше часа по течению, грести было не надо, управляли веслом, чтобы на изгибе реки не врезаться в берег. При очередном опускании весла в воду лодка сильно накренилась. Чтобы не зачерпнуть воды, оба резко наклонились в противоположную сто- рону. Лодка медленно пошла ко дну. На наше счастье место оказалось неглубокое. Вытащили лодку на берег. Сухари промокли, но спички были упакованы надёжно в металлическую ко- робку, вода не попала. Развели костёр, лес рядом, стали 128

Четыре сезона жизни сушить одежду. Высушили, оделись и улеглись спать на ветках возле костра. Проснулись, позавтракали подсушенными сухарями, и, соблюдая осторожность, продолжили путешествие. — Хорошо, что у нас спички не промокли, − говорю я. − В Африке проще, там будем разжигать костёр с по- мощью увеличительного стекла. — Здесь не Африка, спички не раз пригодятся, − от- вечал Витя. Как долго мы плыли, не знаю (часов у нас не было), когда впереди по левую сторону увидели машину с тем же шофёром, который доставил нас на рыбалку. Из кабины вышел отец Вити. Поначалу мы перетрусили. Испугались, что будет ругать за побег из дома да ещё куда, в Африку. Но отец Вити молча с шофёром водру- зили лодку в кузов и нас отправили туда. Некоторое время спустя мы были дома. Отец Вити сообщил моей матери, что мы возвраще- ны, живы и здоровы, после чего состоялся разговор. — Вы знаете, сколько границ должны были перейти, прежде чем очутиться в Африке? — Границы на суше, а мы же плыли морем, − отгова- ривался Витя. Я помалкивал. Как и Витя, никогда не слышал, что по воде можно провести границы. — Существуют морские границы. Морские погранич- ники на кораблях не пропускают суда, не имеющие на то разрешение. А чтобы попасть в Египет, надо иметь заграничный паспорт и визу. Долго он в тот раз с нами разговаривал. Рассказы- вал про Африку, сколько там всего неизвестного и не- исследованного, сколько всяких тайн хранит африкан- ская земля. 129

Георгий Кончаков Рассказывал о раскопках, которые ведутся на тер- ритории Древнего Египта. А для этого надо выучиться на архе... (слово такое трудное, сразу не выговоришь) − я позже в учебнике «История древнего мира» нашёл − на археолога. Но это сколько же надо ждать? Это когда ещё выра- стишь и выучишься? Но отец Вити убедил нас, что нет другого способа попасть в Африку. После этого разго- вора мы много всяких книг прочитали про раскопки и археологию. Шли годы. Новые увлечения овладевали нашими помыслами. Мы всё реже и реже вспоминали о своём неудавшемся побеге в Африку. Но Африка продолжала нас интересовать и волновать. P o s t s k r i p t u m. Ни Витин отец, ни десятилет- ние пацаны вообразить себе не могли, что десять лет спустя окажутся в Африке, в Египте. Там, где началось строительство Асуанской плотины. Будущее водохра- нилище должно затопить территории, на которых нахо- дились древнейшие памятники египетской цивилиза- ции. В составе советской археологической экспедиции Монтигомо Ястребиный Коготь и его Бледнолицый Брат − студенты исторического факультета МГУ − приняли участие в спасении памятников древности и раскопках на затопляемых землях. 130

Четыре сезона жизни Елена Белоусова с. Перелюб, Саратовская область, Россия Несчастная любовь (Стихотворение о первой, но несчастной любви) Тёмной ночью вздыхал мотылёк: — Отчего так темно и грустно? Солнца свет бесконечно далёк, А на сердце больно и пусто! Взгляд без устали ищет путь, 131

Елена Белоусова Что сокрыт под покровом ночи. Мотылёк, опасаясь вспорхнуть, В лепестках притаился молча. Как беспечен смешной мотылёк, Вопрошая от тьмы ждал ответа. Тонкий голос в ночи одинок. Всё размытей черты силуэта. Трепетал, как листок на ветру, Под напором лихих испытаний. Как в неведенье люди живут, Окруженные непониманием? Проходили недели и дни, Темнота вдруг лучом озарилась! Вдалеке заблестели огни, И сердечко сильнее забилось! Ночь пугающе в спину шипит. Ветви черные путь преграждают. Как отважно на пламя летит! Эту крошку ничто не пугает! Путь, бесспорно, его непростой, Но в финале тернистой дороги Довелось всё же свидеться с той, Что во снах обнимала с порога. Пламя чувств его не согревает! Ведь любимая ждёт за стеклом! Он беспомощно рядом летает, Вместе быть видно не суждено! Сошёл на нет у мерзкого стекла! Желанье встречи с каждым днём крепчало. Жизнь без неё казалось не мила! А за стеклом любимая молчала! Стекло! Какое мерзкое стекло! Осыпься на пол повседневной пылью. 132

Четыре сезона жизни Растай, как лёд, в весеннее тепло, Чтоб сказка непременно стала былью. Осыпься лепестками алых роз, Медовою пыльцой в лучах рассвета. Чтоб больше не тонуть в потоке грёз Измученного чувствами поэта. Когда совсем померк надежды луч, Когда душа измучилась от пыток, Оно исчезло! Перестало мучить, - Учитывая тысячи попыток. Она изнемогала на столе, Тепло свечи манило мотылька. Впервые в злой и беспросветной мгле Испить от чувств он может два глотка. Один, чтоб свою жажду утолить. Другой, чтобы забыться в её свете. Заботиться о ней и веселить. Стать для неё и другом и поэтом. И устремился к пламенной душе. Собрав остатки сил, взлетел влюблённый. Вспорхнувший мотылёк на рубеже Таким счастливым был и окрылённым! О! Если б страх познал он в свой черёд! О! Если б знать, чем встреча завершится! Как жаль, не поступил наоборот! Он отказался с милой разлучиться! Свеча в ночи любимая вздыхала. А он спешил к возлюбленной беспечно! Манила мотылька, не понимая, Что поступает слишком бессердечно! Страсть захлестнула сердце мотылька. Тепло! Ещё теплее! Жар пылает! Как жаль, что не предвидела свеча: 133

Елена Белоусова Возлюбленный от жара погибает! Грустит теперь, вздыхая о любви. Печаль унять ничто не помогает! Ей хочется беднягу оживить! А он лежит и почему-то не летает! Из воска слёзы по подсвечнику стекают. Затем на скатерти узорной на столе В тоске её частички застывают В раздумьях о любимом мотыльке. Огонь любви съедает сердце страстное. Подсвечник пуст! Всё выплакав до дна, - Свеча, до бесконечности несчастная, Объятьями согрела мотылька. 134

Четыре сезона жизни Елена Ишутина г. Москва, Россия Мне всегда будет 30 Мне всегда будет 30, Я в плену у обмана, Мне всегда будет 30, Не смотрите на раны. Да и зеркало тоже Говорит мне: «Опомнись! Присмотрись хорошенько: На дворе уже осень. 135

Елена Ишутина Или паспорт открой: Ты из прошлого века! Успокойся, постой… Краток век человека. Ну а я не хочу… Просто старой не буду, Заберусь на Эльбрус, Прокричу прям оттуда: «Мне всегда будет 30, Не в душе, а на деле, Мне всегда будет 30!», Вы так тоже б хотели? Самшит воспоминаний Мой самшит в саду стоит. Пахнет морем мой самшит. Любит стрижку, душ из шланга И цветочную веранду. Круглый, маленький и стильный, Испускает запах сильный. Стоит только прикоснуться, Можно даже улыбнуться. Сразу Сочи вспоминаешь, Как листочки подрезаешь. Мама, папа и Дендрарий, Путь лежит через розарий. 136

Четыре сезона жизни Я бегу, не озираясь, И в самшите растворяюсь. А за ним меня не видно, И становится обидно. В Сочи ярком, экзотичном Плакать просто неприлично. Но меня находят быстро, Прятаться не вижу смысла… Мой самшит в саду стоит. Пахнет морем мой самшит. Любит стрижку, душ из шланга И цветочную веранду… Я другая! Запах солнца ранней весною, Собери в мешок и забери с собою. И в квартире его на волю отпуская, Прокричи в прихожей: «Я другая!» «Да, другая!», - подтвердит мне эхо, И теперь всем будет не до смеха! Как окно сердце внезапно распахнется, Мир изменится, и сразу улыбнется! Свой привычный быт я поменяю, Из души старье метлою выметаю, И пойму все обновления природы, И приму любое время года. 137

Елена Ишутина Этот вечер… За столом не смолкнут речи, Это памятная встреча. Сколько лет уже прошло? Тепло дружбы не ушло. Мы давно уже седые, Но в душе все молодые, И глаза горят, как раньше. Вовка, Лера, Игорь, Танька. Не забыть бы еще Аньку, Милу, Толю и Андрея. С ними точно веселее... Но ряды уже редеют. От инфаркта умер Славик, И Олег всех нас оставил, Нину рак сгубил мгновенно… Жалко, если откровенно. Их сейчас так не хватает, И веселья дух растаял. Вспомнили, какими они были, Как безбашенно шутили. Год за годом наши встречи, А людей все меньше, меньше. Свечи мы за них зажжем, Песню «Любимая» споем. 138

Четыре сезона жизни Знаем мы − придет тот вечер, Когда будут одни свечи, Но пока еще живем – Вместе всех мы соберем! Перемены Перемен мы ждем, И год от года… Не меняем нудную работу! В квартире хлам не убираем. Позвонить не можем маме… Про фортепиано забываем. И друзей не собираем, Просто по инерции живем… Иногда (о ужас!) водку пьем. Едим торт на ужин, рассуждая: «Как же спорт нас раздражает!» Ящик тоже надоел, все, предел! …Платье новое надену, Нужны в жизни перемены, Стрижку сделаю, что надо, Мой стилист – моя отрада! Пойду в ресторан с друзьями, Потом позвоню любимой маме. И заеду как-нибудь, Чтоб душою отдохнуть. 139

Елена Ишутина Чем пахнет осень? Чем пахнет осень? Чем-то уходящим... Листвой пропащей, Пролитым дождем. Тропинкой в парке В глубину манящей, Забытой книгой, Брошенным зонтом. Чем пахнет осень? Чем-то настоящим, Внутри молчащим, Понятым с трудом. Быть может, грустью О жизни проходящей, Быть может, мыслью: Что будет потом... Гладь Мне б закрыть глаза Только на мгновенье. . . Это просто гладь И воды теченье. 140

Четыре сезона жизни Стелется туман Прямо от горизонта, А за ним обман... И садится солнце. Красной полосы Мне уже не видно, И заката всплеск... Вот за что обидно. Мы, как тот закат, Вспыхнем и погаснем, А вот эта гладь... Чью жизнь украсит. О, нет! С годами стало мне понятно, Что я живу как-то невнятно. Хочу понравиться, тушуюсь, А иногда просто рисуюсь. Зачем искать того, чего нет. . . В других обманываться часто. И слышать хамство и вранье в ответ. О, нет! О, нет! О, нет! Не легче ли быть честной и молчать? Мою тактичность признают за слабость, Не обижая, правду рассказать, или Уйти, сославшись на усталость? 141

Елена Ишутина Ну почему другие могут предавать? В грехах различных обвинять... Про день рожденья забывать. И думают, что я могу простить, понять. Все! Баста! Любезничать мне надоело. Так и себя недолго потерять. . . Живу теперь я по-другому! Как? Простите, это уже не ваше дело!!! Как хотелось… Как хотелось, чтобы лето Мне нашло на все ответы. Чтобы оно не убегало, А весь год бы согревало. Я бы тревог и бед не знала, Лето бы меня спасало, Прозы жизни украшая, Яркость краскам добавляя. Как хотелось, чтобы лето Задержалось в мыслях где-то Я бы смеялась-хохотала, Я бы радость излучала! И делилась ей со всеми, Прогоняя дождь осенний, Или зимнее ненастье, Чтобы всем хватило счастья. 142

Четыре сезона жизни Как хотелось, чтобы лето Мне нашло на все ответы, Но оно, увы, промчалось, И вопросов не осталось… Перекати-поле Он был высокий, такой заметный. И одинокий, еще бездетный. Веселый, смелый, всегда радушный. С ним было классно. Совсем не скучно. Он был романтик. Пел под гитару. И все искал, искал себе пару. . . Его, как щепку, в море бросало. Ему одной меня, как видно, мало. А я его ждала, даже любила, Всегда оправдывала… Боготворила. Но не ценила все те минуты, что Были вместе. Они как шило в таком-то месте. Он прибивался то к той, то к этой, Когда же свадьба? И нет ответа. Что ж остается? А, звонок другу, И снова поиск, по второму кругу. . . Он стал сутулым и незаметным. Грустным, злобным, не очень смелым. Но все же позвонил мне: начнем сначала Хочу прибиться к твоему причалу… Мол, нету лучше…! Я отказалась. Я с ним в душе давно рассталась. 143

Елена Ишутина По жизни Новый год, ты уже на носу! Я с базара тяжелую елку несу. . . Мандарины, корица, вино. Год прошел, и уже не смешно! Мне обидно, что так в никуда Утекают по жизни года. И несутся, как горный ручей, Ты попробуй глоточек отпей. Ты попробуй остановись. Не беги. В храм сходи, помолись. И подумай о главном. Сейчас. Не потом. Почему все хорошее Нам дается с трудом... Я с базара тяжелую елку несу. Мандарины, корица, глинтвейн, И разодранный вдребезги день. Прошлое Если б было можно Повернуть реки вспять, Все, что было, забыть И не вспоминать! Не копаться в прошлом, Как в грязном белье. 144

Четыре сезона жизни ...улететь в Монпелье. И купаться в фонтанах. Не зная забот, Есть фламбе, пить Пинот Или в Штаты махнуть, Взять машину в прокат, И рвануть по хайвею Туда, где закат. Пересечь всю страну И поесть в Пицце Хат, На авто встать в драйв инн И смотреть там кино... Словно ты здесь один, И тебе все равно. Но куда б ты ни шел Или даже летел, Прошлое будет рядом, Вот удел, так удел. Что же делать? Как с этим быть? Примириться с прошлым, Не гнобить его. Может, это сложно Только для кого? Для умного опыт важный, А для дурака... Повод, чтобы злиться И намять бока. 145

Елена Ишутина Старость. Ты мне сказала: «Я сплю очень мало. Старость ко мне еще не забегала?! Я же ее не приглашала. Как это можно? Вот так вот − взять и прийти!!! « Старость, она разрешенья не спросит. Смело зайдет, никого не попросит: «Дайте мне приглашенье к Елене, Празднуем сегодня ее день рожденья. Год ей какой? Не пора ль на покой?!» «Нееет!» − закричишь. Рот закроет рукой. Всякие немощи, — это ей в радость. Сделать для нас хоть какую-то гадость. Мы не сдадимся! И лишь притворимся. Старые мы. . . , но еще пригодимся. Есть еще порох на складе в запасе. Хвори? А как же, они в нашей базе. Есть молодые, ну как старики... Вечно болеют! А мы – «дураки» Бегаем с температурой и даже летаем, Старость, подруга, нас не поймает!!! 146

Четыре сезона жизни Фотографии Старый шкаф, а в нем тома, Фотоальбомов просто тьма, Бархатные, глянцевый и другие... Заграничные, крутые. Здесь фотографии лежат, Они, как свидетели скупые, Времен, где живы мои родные: Деда Ганя, дядя Ваня, баба Аня. . . Черно-белые, цветные... Все уже поблекшие такие. Помню, как папа закрывался, С проявителем копался, С закрепителем сражался И с глянцевателем бодался. Свет, конечно, выключался. Позже снимок получался... Старый шкаф, а в нем тома, Фотоальбомов просто тьма, Знаю, что в этих фотографиях Хранится и моя биография. 147

Елена Ишутина Я сохраню. Тропинка петляет. Васильки да ромашки. Впереди дядька мой в грязной рубашке, Прячется солнце, травинка во рту, Я вместе с дедом с покоса иду… В газике пыльном пахнет бензином, Встали мы в пять, день будет длинным, Трудно успеть очень маленьким ножкам, Вот я в пельменной сижу у окошка… Мама и папа еще совсем молодые, В парк мы идем на аттракционы крутые, Японцы в Измайлово их привезли… Огромную очередь вижу вдали. Магнолии запах, щенок на ступеньках, Ползу под столом, стоя на четвереньках, Лишь бедный сверчок на скрипке играет, И кто-то меня за пятку кусает… Все это в прошлом, а то ощущение, Словно ты в центре золотого сечения, Я сохраню и, как нечто бесценное, Буду беречь, как свое сокровенное. 148

Четыре сезона жизни Другая жизнь Мне всегда так казалось: Вот пройдет еще малость, И жизнь станет другой... Необычной и новой, Полновластной, здоровой, Бесконфликтной, незлой. Ну, а дни проходили. . . Пролетали и плыли. Не успел разобраться, И уже новый год. Без серьезных метаний, С долей разочарований. Год хороший и год плохой. Я, конечно, старалась. И не сразу досталось Мне оно, мое счастье, С очень щедрой душой. Ну а жизнь не менялась, Как была, так осталась. …И не будет другой. Шанс Сия истина известна: Судьба хотя бы раз - Дает каждому, пусть Маленький, но шанс. 149

Елена Ишутина Да разве может каждый Понять судьбы миманс? Она, почти кривляясь, Показывает нам: Вот это Ваше дело. А то − не по зубам! Но мы же все крутые, Учить не надо нас! Из искры этой пламя Разжечь можем хоть сейчас! …Но кто-то упускает, Потом ноет и ворчит. А кто-то с ним по жизни Как с факелом бежит. Дар Ты скажешь: Жизни дар бесценный! А я спрошу: В чем он дар? Только дурак Всегда беспечен. Для умного Вся жизнь − пожар! 150