Четыре сезона жизни

Четыре сезона жизни Горит душа, Страдает тело. Родных теряешь И друзей... А сколько в Жизни беспредела?! И испытания... Без конца. Но в том задумка Есть Творца: Мы на Земле, Чтоб сделать дело. И бед каждому Отпущено по пределу- Столько, сколько Вместит его душа. 151

Елена Полещикова Елена Полещикова г. Москва, Россия Мой возраст – первый луч заката, Предвестник сумерек в судьбе, Умчалась молодость куда-то, Ничто не вечно на земле. Скудеют чувства, ожиданья, И стать, и прыть уже не те, И не туманится сознанье Желаньем следовать мечте. Мой возраст – первый луч заката, Огонь погас, остался дым. Что дальше? Точка невозврата. И надпись: «Помним и скорбим». 152

Четыре сезона жизни *** На пороге увяданья время тронуто прохладой, И кружит в лучах заката листопад моих желаний. Уходящий день окутан легкой нежною печалью, День грядущий полон томным и манящим обещаньем, Ночи черные глубинны и тревожны и опасны, Но лишь утро наступило – жизнь и осенью прекрасна! *** Размышляя о жизни, понимаю: «взрослею», Реже слезы роняю и надежды лелею, Становлюсь закаленней, от обид холодея, Мир менять не пытаюсь – пустая затея. Размышляя о жизни, открываю: мудрею, Планов дальних не строю, а живу, как умею. Все, что жизнь мне дает, не ропща, принимаю, Ни о чем не прошу, чем могу – помогаю. Размышляя о жизни, четко вижу: меняюсь. Даже если грущу – все равно улыбаюсь! И не скрутят меня ни тоска, ни усталость, Только так обману я недужную старость! *** Возраст – это состояние души: Иногда – предчувствие полета, Иногда – парение в тиши, Чаще – непосильная работа. 153

Елена Полещикова Возраст – это след ночей без сна, На щеках − от горьких слез дорожки, Иногда – восторг и новизна, Чаще – в бочке меда дегтя ложка. Возраст - это снежная метель, Что, на волосах осев, не тает. Иногда – весенняя капель, Чаще – крупный град, что больно ранит. Возраст – это, если скучно жить, И ответов больше, чем вопросов. Иногда – стремленье покорить, Чаще – цену знать и пользоваться спросом. Возраст – это раньше точно б смог, А сейчас − лишь улыбнешься грустно. Иногда – ненужных слов поток, Чаще – дипломатии искусство. *** Я наслаждаюсь каждым днем, Улыбкой солнца, негой лета, Недолгим ласковым дождем И яркой дерзостью рассвета. Я упиваюсь тишиной, Простором синим и хмелею, Вдыхая аромат густой Старинной липовой аллеи. Любуюсь штилем, и волной, И звезд таинственным мерцаньем, Снисходит благостный покой, Ложась в основу мирозданья. 154

Четыре сезона жизни Звучит грозы победный гром, Душа, ликуя, встрепенулась! Такой восторг разлит кругом, Как будто молодость вернулась *** Я спешу на свидание с детством. Это больше, чем просто потребность. Это стало единственным средством, Чтоб немного душа отогрелась. Мой Арбат – моя малая Родина, Мой бульвар – липы, клены и ясени, Дом, мигнувший приветливо окнами, Мое детство собою украсили. И пролег бульвар, словно черточка, Между прежнею мною и нынешней. Вижу прошлое очень четко я, Видеть будущее – это лишнее. В прошлом все еще живы, все молоды, Дни длинны и светлы ожидания, И не стынет сердце от промахов, Встречи не предвещают прощания… Каждый раз на свидании с детством Перехватывает дыхание, И на свете роднее нет места, И нет слаще воспоминаний. 155

Елена Полещикова *** Последние осени теплые дни, Осколки бабьего лета. Печально слезятся в дали фонари, Небрежно леса приодеты. Мы так торопливо, бесцельно живем, Так мало вокруг замечаем. Нередко влюбленность любовью зовем, Любовь же легко отпускаем, Друг друга не слышим, помочь не спешим, Раскаянием не страдаем, И часто не ведаем, что мы творим, Расплату за что получаем. А дни наши где-то,увы, сочтены И больше им не повториться. Давайте за каждый отпущенный день От чистого сердца молиться! *** Жизнь моя делится на некие этапы: Детства и юности − счастливая пора, Где я была любовью, словно ватой, Как хрупкое стекло, окружена. Но годы шли – и молодость настала, И погружение в жестокий «взрослый» мир. Проблем и сложностей он предъявил немало, И заблуждений многих не простил. 156

Четыре сезона жизни Накрыла зрелость пряным ароматом, Который только опыт издает. Я поняла, что часто виноваты Мы сами, если в жизни не везет. Сейчас я в возраст осени вступила, Еще не старость, но уже беда: Я столько близких в путь последний проводила, Что стала жизни и самой себе чужда. А дальше… старость тихо подкрадется, Преподнесет мне немощей букет И на коленях кошкою свернется… Не дай мне Бог дожить до этих лет. *** День остывал, клонясь к закату, И в дальнем шуме лип и тополей Я вспоминала, что была когда-то Я миловиднее, моложе и стройней, Что легче заводила я знакомства И расширяла круг своих друзей, Без флирта жизнь казалась невозможной, И без мечтаний не было ночей. Судьба мне представлялась доброй феей, Оберегающей мой светлый хрупкий мир И в жизненной суровой лотерее Мне обещающей надежный ориентир. Промчались годы, много сделано ошибок, Не всем намекам феи я вняла. Что в результате? Внешне – сеть морщинок, В душе – обида, что так быстро жизнь прошла. 157

Елена Полещикова *** Мой возраст с состоянием души не совпадает: Порой мне кажется, что я еще юна, И хоть лицо морщинки покрывают, Веду себя как девочка-весна. Порой я свой реальный возраст ощущаю: Я респектабельна, спокойна и мудра, Я столько видела, пережила и понимаю, Что дамой-осенью я предстаю не зря. А иногда кажусь себе старухой, С трудом несущей бремя долгих лет. Я бабушка-зима, я просто развалюха, Обречена завянуть, прежде чем созреть. Три возраста моих – три отраженья Переживаний, что преобладают в данный миг: Все реже − легкость, часто – грусть и сожаленья, И, наконец, отсутствие возможных перспектив. *** Позолотой тронуты деревья, Стал насыщеннее елок малахит, И, в янтарном свете пламенея, Куст рябин коралловых стоит. Горным хрусталем сверкает речка, Небо – словно голубой топаз. Красотой природа душу лечит, От самих себя спасая нас. 158

Четыре сезона жизни Сумерки сгущаются под вечер, Перламутром бок луны облит, В юности мир щедр и бесконечен, С возрастом скудеет и горчит. *** Жизнь так беспечна, пока ты юный! Становишься, шишек набив, разумней. Лишь личный опыт делает мудрым – Ничто не ново под светом лунным! *** Как же это получилось? Как же так произошло? Раньше я бы удивилась, А сегодня вдруг дошло! Стали место уступать мне, Неужели видно всем, Что уже не молода я, И здорова не совсем, Но скрывать пытаюсь возраст, Ведь душой-то – не стара, Только время не обманешь − Это мне принять пора. И пора уже смириться: Для кокетства нету сил, И в автобусе садиться, Если кто-то предложил! 159

Ирина Шевчук Ирина Шевчук Приморский край, пгт. Кавалерово, Россия Окрыленные любовью... Вечерний сумрак окутал дома, тротуары, деревья. Тусклый свет одинокого уличного фонаря высветил си- луэты двоих, медленно идущих по обледенелой дорож- ке, людей. На улице пустынно, морозно и по-февраль- ски ветрено… Они появляются здесь с завидным постоянством, дважды в день, в любую погоду. Это – не просто про- 160

Четыре сезона жизни гулки, это – борьба за жизнь! Седовласый мужчина лет семидесяти бережно держит за руку свою хрупкую, не- молодую спутницу. Другой рукой женщина опирается на трость, каждый шаг дается ей с большим трудом. Так они гуляют уже несколько месяцев. По всему видно, что женщина перенесла инсульт. Восстановление по- сле этого недуга тяжелое, длительное, люди буквально заново учатся жить, ходить. Эта немолодая пара всегда была неразлучна, их нежное отношение друг к другу не охладили годы. Вы- зывает огромное уважение та трепетная забота, с ко- торой опекает мужчина свою больную жену. Что мо- жет быть выше, чище и дороже? Несмотря на болезни, испытания и возраст, люди живут, полностью раство- рившись друг в друге. Каждый раз, когда встречаюсь с ними, вспоминаю, как, будучи еще подростком, любо- валась очаровательной парой, какими были мои (ныне покойные) двоюродные бабушка и дед. Родная тетушка моего отца – Василина Семеновна и ее супруг − Борис Абрамович Адамовы. Вся их долгая совместная жизнь, как песня о лебединой верности! Старый «морской волк», не один десяток лет от- давший морю – боцман Абрамыч …Озорные бусинки карих глаз, седые кудряшки непослушных волос, лихо закрученные усы и неизменная дымящаяся трубка в руке! Его полжизни носило по морям, а она тихо жда- ла! Не спала по ночам от тревоги, плакала и тосковала, клялась, что больше не отпустит его от себя. Но встре- чала из очередного рейса и забывала обо всем! Ка- ждое возращение домой – как первое свидание. Они не могли надышаться друг другом, не расставались даже на миг. Он ждал ее с работы, весь день расхажи- вая под окнами офиса, где бабушка работала главным 161

Ирина Шевчук бухгалтером, а потом они шли домой пешком, держась за руки, как школьники, и светились счастьем их влю- бленные глаза! Для деда она всю жизнь была Асечкой! Если уж и сердился за что-то, то называл ее Семеновной. Счаст- ливая женщина, это было самое грубое «ругательство» из уст мужа в ее адрес! Бабушка была человеком не- обыкновенной душевной теплоты и щедрости. Меня всегда завораживал ее мягкий грудной голос, кажет- ся, она вообще никогда не говорила громко. Она всю жизнь очень страдала из-за того, что Бог не дал им де- тей, но детьми они были друг для друга. Их чистенькая, светлая, однокомнатная квартирка во Владивостоке, с окнами на Амурский залив, всегда была наполнена необыкновенным теплом и радушием. Там царила лю- бовь! Они шли по жизни рука об руку, глаза в глаза, душа в душу. Им завидовали, ими восхищались. Вый- дя на пенсию, Абрамыч дико тосковал по морю, долго просиживая на балконе с потухшей трубкой, провожая усталым взглядом отраженное в морской глади залива солнце и, только Асечка могла развеять его тоску. Лю- бимая жена и море – две его главные страсти! Дедушка ушел первым. Его смерть скосила и Васи- лину Семеновну. Сразу потускнели глаза, словно, кто-то невидимый задул фитилек свечи в ее душе... Но их лю- бовь не умерла! Я верю, что там, где они сейчас, они так же счастливы, они вместе и любят друг друга так же искренно и нежно! Восторг и умиление у каждого из нас вызывает вид свадебного кортежа с морем цветов и разноцветных шаров. Молодость и пылкость, буря чувств и эмоций, марш Мендельсона и обручальные кольца – это пре- красно! Но впереди жизнь, долгая и часто непростая, с 162

Четыре сезона жизни проблемами и заботами, болезнями и разочарования- ми. Вот она-то и проверяет силу любви! Преклоняюсь перед людьми, сумевшими сберечь чистый источник своих чувств, пронеся их в душе до последнего вздоха. У любви нет границ, ей не подвластны ни время, ни расстояния! Она такая разная: поглощает человека неожиданно, радует и вгоняет в печаль, возвышает и низвергает в пропасть, но только истинная любовь − окрыляет!.. Подранок Ванька дрался отчаянно, остервенело, с какой-то совсем не детской злостью. Прикусив до крови ниж- нюю губу, рычал и фыркал, словно волчонок, нанося противнику беспорядочные, размашистые удары креп- ко сжатыми грязными кулачонками с содранной на костяшках кожей. Его обидчик, очевидно старший по возрасту, долговязый взъерошенный пацан, с ехидной усмешкой и явным физическим превосходством, особо не суетясь, лихо уворачивался от «ветряной мельницы» Ванькиных рук. Бил неспешно, но прицельно, как будто нехотя, вполсилы и, скорее всего, даже не столько с це- лью наподдать щеглу, сколько остудить его пыл и уни- зить. Нанося очередной удар извалявшемуся с головы до ног в грязном подтаявшем снегу мальцу, плюнул ему прямо в лицо и что-то злобно прошипел, как ядовитый змееныш. От его слов Ванька вообще взбесился! Сле- зы обиды и отчаянья брызнули из глаз, он неожиданно для врага пригнулся, втянул голову в плечи и, сгруппи- ровавшись, как шальная пружина, кинулся вперед, на- 163

Ирина Шевчук неся неожиданный нокаут сопернику, воткнувшись ему со всей силы головой прямо в живот. Долговязый, не устояв на скользкой снежной каше, рухнул на свой то- щий зад. Поймав выгодный момент, Ванька накинулся на поверженного обидчика и начал его отчаянно пи- нать ногами. Неизвестно чем бы закончилось это «ледовое по- боище», если бы из-за угла дома во двор не вышел бригадир строителей, ремонтирующих ветхий двухэ- тажный деревянный дом, в котором проживал Ванька со своей матерью. Крепкий, лет пятидесяти мужчина с седой, аккуратно стриженой бородой и усами, одетый в утепленную камуфляжную куртку и вязаную шапку, кинулся разнимать юных «петухов». Одной рукой под- хватил барахтающегося Ваньку и прижал его, дрыгаю- щего ногами, себе под мышку, другой рукой схватил за шиворот долговязого и, слегка поддав ему коленом под зад, приказал отвалить восвояси, пообещав оборвать уши, если еще раз посмеет изголяться над Ванькой. Длинный тут же исчез из вида, а весь перепачканный, возбужденный Ванька еще долго не мог успокоиться, хлюпал носом, пытался отряхнуть от въевшейся грязи школьные брюки, метался по двору, собирая в корич- невый рюкзак разбросанные тетради и учебники. — Зачем ты меня остановил, дядя Егор? Я тебя про- сил? Чё ты лезешь не в свои дела? Я все равно убью этого гада! Он – гад! Он – настоя- щий паршивый гад! Мужчина, присев на корточки, снисходительно улы- бался, поглаживая свои седые усы, и молча внимал 164

Четыре сезона жизни Ванькиной истерике. Когда малой немного успокоился, подошел к нему, приобнял за щуплое плечо крепкой рукой и спросил: — Ну, и что это было? Давай, валяй, делись секрета- ми. Я – могила. Никому, ничего, ты же знаешь… И тут пацана понесло: —Я ведь мужик? Ну, скажи, дядя Егор, мужик? — Кто бы сомневался! – с улыбкой молвил бородач. — Мне хоть и десять лет всего, а я – настоящий му- жик! Не то, что мой батя- козел! Это из-за него все! Если бы он нас с мамкой не бросил, все бы по-другому было. А то сбежал и прячется где-то, как крыса. Даже не вспомнил ни разу, что у него сын растет! Мамка – бедная, старается, но она же – баба! А что баба может? У нас же, сам видишь, дом какой – печку топить надо, все удобства – во дворе, вода – в колонке. Все дорого, блин! Дрова или уголь купить надо, в школу меня со- брать – надо. Кормиться тоже как-то надо! А у мамки работа – копейки платят! А тут еще этот урод Генка, и его дружки меня постоянно достают. А чего им от тебя надо-то? — Да спроси их! Генка и в школе меня постоянно дергает и пинает. Телефон заберут и дразнят потом: «Догони и отбери свой «крутой» мобильник! Или беги к мамке в столовку, пожалуйся, пусть сопли вытрет!». Ничего он у меня и не задрипанный! – словно в дока- зательство сказанных слов, достал Ванька из кармана школьных штанов свой простенький, давно устаревшей 165

Ирина Шевчук модели сотовый телефон. Заботливо потер маленький экран и кнопки рукавом, для чего-то включил подсвет- ку, продемонстрировал дяде Егору звуковой сигнал, похожий на свисток закипающего чайника, включил режим вибрации и довольный и успокоенный сунул изрядно пошарпанный гаджет обратно в карман. — Ну, что, плохой, что ли, телефон? Да у других паца- нов и такого нет! Ясно, что они со своими «Айфонами» выпендриваются. Ну, так у него батя в пограничной ча- сти служит, при звездах на погонах, на «Крузаке» ката- ется, а моя мамка тарелки в школьной столовке моет. Мне, что теперь – от зависти удавиться, что ли? — Брось ты, Ванька, кипятиться! Сам же говоришь, что ты – мужик, а не слабак какой-то тряпичный. Ну, так утри нос и кончай причитать, как старухи на лавке. Я тебе, парень, вот что скажу – что из человека получит- ся – время покажет! Еще не факт, что этот Генка – мам- кой и папкой облизанный со всех сторон, чего-то пут- ного в своей жизни добьется. Оно ведь, Вань, как легко дается, так легко и спускается. Я уж, Слава Богу, пожил и кое-что в людях видеть научился. Ты, главное, злобу в себе не копи. Злым быть – последнее дело! Да и за что, и на кого злиться? На отца твоего, который сбе- жал? Да и флаг ему – в руки и перо – в одно место, для скорости, если ветер дунет. Шучу, конечно! Знать его не знаю, да и судить не берусь. Жизнь всех рассудит. А ты мамку жалей! Вот ее оскорблять и обижать – сам не смей и никому не позволяй! Надо будет – даже в глотку вцепись! Понял, пацан? Ладно, я тут с тобой лясы точу, а у меня там машина с металлом для крыши сейчас прийти должна. Пойду своих работничков гонять, про- сто беда – только отвернешься, то накосячат, то сидят в носу ковыряют, то местные ваши у них что-то свиснут. 166

Четыре сезона жизни Народ тут – гнилой! Для них же стараемся, торчим в командировке в этом медвежьем углу, домишки ваши «дореволюционные» в божеский вид привести пыта- емся, так нет же – воруют все, что под руку попадет. Сами же у себя и прут – идиоты! Ну, ты, парень, не в счет, с тобой мы – почти кореша стали! Я прав? — Точно, дядь Егор! Я Вас сразу зауважал. Вы – кле- вый мужик! И даже водку не пьете, и даже не курите! — Ну, спасибо, дружбан, за уважение! Давай «пять» и пошел я воевать дальше. Шлепнув большой шершавой ладонью о Ванькину измазюканную пятерню, Егор Данилыч похлопал паца- на по плечу и ушел на свою строительную «передовую». Морозное декабрьское утро встречало первых про- хожих рыхлым, пушистым снегом, белым покрывалом укрывшим вчерашнюю грязь и распутицу во дворах и на окрестных дорогах. Мир как-то обновился, все во- круг стало немного чище, тише и новее. Рабочий день едва начался, а бригада суетливых корейцев под ру- ководством опытного строителя Егора Данилыча уже копошилась на монтажных лесах, буквально на глазах преображая фасад деревянного дома, еще в 50-е годы прошлого века наспех срубленного зеками из местной колонии общего режима. Похоже, с тех самых пор эти жилища не видели ни одного капитального ремонта. Обшарпанные кирпичные печные трубы, в два ряда по четыре штуки в каждом, не один десяток лет копти- ли небо черной угольной гарью, сиротливо усевшись на прогнивших и растрескавшихся от старости, латан- 167

Ирина Шевчук ных-перелатанных горемычными жильцами шиферных крышах. Людей заезжих это небольшое приморское поселение, расположенное на берегу Амурского за- лива, своим непрезентабельным внешним видом явно никогда не впечатляло. А уж последние года обветшав- шие, покосившиеся домишки со всеми удобствами во дворе даже на неприхотливых местных жителей стали навевать уныние и тоску. И без того редко просыхаю- щее от хронических запоев население все чаще стало списывать свое беспробудное пьянство на невыноси- мые для человеческого проживания жилищные усло- вия, отсутствие работы и жуткую скукотищу. Ни клуба, ни библиотеки, ни какого-либо другого заведения для культурного досуга здесь давно не припомнят. Не- сколько частных продуктовых магазинчиков-лавочек, небольшой детский сад и школа – вот, пожалуй, и все признаки цивилизации в этом богом забытом уголке. Основное трудоспособное население составляют две категории служащих – одни служат в пограничной ча- сти, охраняют Российско-Китайскую границу, а дру- гие – вольные поселенцы из числа осужденных зако- ном сограждан. — Размытая последним осенним тайфуном и без того похожая на ребристую стиральную доску грунтовая до- рога, соединяющая поселок с ближайшим более-менее крупным населенным пунктом, доставляет местному населе- нию еще большие проблемы и неудобства, чем убогое жилье. Расстояние, чуть более 15 км, люди здесь пре- одолевают как круглогодичную полосу препятствий, поминая местную власть и дорожные службы самыми «изысканными» эпитетами! Никакого регулярного ав- 168

Четыре сезона жизни тобусного сообщения с цивилизацией здесь давно не припомнят. Добираются до районного центра на прием к врачу или для приобретения чего-то более серьезно- го, чем хлеб, консервы и крупы – кто как может. Поэ- тому для таких пацанов как Ванька выезд за пределы места постоянного обитания – настоящий праздник, который случается от силы несколько раз в год, чаще в период летних каникул. Но мечтает и готовится к таким событиям Ванька задолго и основательно, складывая звенящие рублики в пустую ярко-красную жестяную банку из-под «Пепси-Колы». Наполняется импрови- зированная копилка жутко медленно, ведь падающие туда рублики мальцу приходится выкраивать из выде- ляемых мамкой раз в неделю незначительных сумм на карманные расходы. А так хочется иногда и «Сникерс» пожевать, и чипсами похрустеть… Стрелка настенных часов едва перепрыгнула циф- ру 10, а Ванька уже выскочил из подъезда на улицу, хотя учится со второй смены. Это не потому, что в по- селении так много детей, а потому что школа малень- кая, и не все классы отапливаются. В связи с этим всех школяров разделили на две смены: старшие «грызут гранит науки» с утра пораньше, а дети с первого по пятый класс приходят на занятия к обеду. Но торчать дома одному до самого обеда – для пацана настоящая пытка! Несмотря на все старания матери вправить ему мозги, он почти никогда не выдерживал долгую паузу полного одиночества и в любую погоду выдвигался в школу задолго до начала уроков. Неторопливым шагом идти от Ванькиного дома до школьного крыльца − ми- нут десять, но пацан умело растягивал этот маршрут до беспредела! Иногда даже умудряясь опоздать на первый урок. Сначала обходил по периметру родную 169

Ирина Шевчук двухэтажку, обязательно заглянув для чего-то в сосед- ний обшарпанный подъезд, где обитали, кроме двух одиноких старушек, в основном алкаши и бездельни- ки. Дальнейший маршрут неизменно пролегал мимо продуктового магазина, расположенного напротив. Затем, вопреки логике и здравому смыслу, Ванькины ноги несли его в противоположную от школы сторону поселка. Он топал вдоль дороги до ближайшей част- ной торговой точки, где кроме скудного ассортимента съедобного «закусона», круглосуточно, из-под полы ве- лась торговля местным самогоном. Покрутившись не- которое время на пороге «заведения», пацан иногда заглядывал и вовнутрь. Хозяйка лавки – тетя Люба – давняя приятельница его матери, поэтому праздно ша- тающегося, болтливого пацана, хотя и сдавала потом матери со всеми потрохами, но и почти всегда чем-ни- будь угощала, то ли от доброты души, то ли от жалости. Получив дежурный чупа-чупс и попрощавшись, Ванька перебегал через дорогу на незатейливую детскую пло- щадку, возведенную недавно местной администрацией для поселковой малышни. Поболтавшись на скрипучих качелях, перебирался на деревянную шведскую стенку, висел на перекладинах, пытался подтягиваться и ка- чать пресс на турнике, неведомо перед кем выпендри- ваясь. А уж если на горизонте появлялись нежданные прохожие или на площадку заглядывали девчонки из ближайших домов, то Ваньку по-настоящему несло! Он всеми возможными способами пытался привлечь к себе внимание, начинал громко свистеть или петь, за- говаривал уши девчонкам, на ходу сочиняя какие-ни- будь небылицы. 170

Четыре сезона жизни Вот и этим утром Ванькин маршрут начался с обхо- да придомовой территории. Обойдя строение с тыла, начал поочередно цепляться к копошащимся на стро- ительных лесах корейцам. Те уже привыкли к надоед- ливому пацану, мало понимая его безудержную сло- весную трескотню, дружелюбно улыбались, махали руками в знак приветствия и молча продолжали жуж- жать шуруповертами, крепя сайдинг к деревянным сте- нам дома. Ванькиного друга – Егора Даниловича, там не было, видно, укатил в город по делам. Бесцельно потоптавшись по сугробам, Ванек принялся набивать карманы куртки валяющимися на бетонной отмостке, прямо у стен дома, шурупами и саморезами. Роняя их сверху озябшими на морозе руками, корейские строи- тели не утруждали себя заботой собрать потом то, что приобреталось не за их деньги, а потому не представ- ляло для них никакой ценности. Напрасно Егор Дани- лыч читал им лекции, что разбрасываться материала- ми – свинство! Они только ехидно хихикали, щуря и без того узкие глазки, и продолжали гнать объемы, не заморачиваясь на такие мелочи. Хозяйская жилка у Ваньки проявлялась с детства: он подбирал и тащил в дом все, что попадало под руку. Мать, наводя в доме порядок, ворча и чертыхаясь, вы- гребала у сына из-под кровати, из ящиков письменно- го стола и шкафа с одеждой груды ненужного хлама. Чего только «домовитый» малец не пер в дом: и гнутые гвозди, и пластиковые бутылки, и картонные коробочки, какие-то подшипники, гайки, запчасти от велосипеда, найденные на помойке старые утюги, чайники, дверные замки... Откуда в нем была это тяга – мать недоумева- ла. Сама – воспитанница детского дома, не ведающая роскоши и достатка, была достаточно замкнутой, не- 171

Ирина Шевчук многословной, привыкшей самостоятельно решать все житейские проблемы, но при этом оставаясь болезнен- но гордой, не допускающей к себе жалости женщиной. Предательство и бегство мужа пережила стойко, дове- ряя свою бабью слабость лишь старой перьевой по- душке по ночам. Родила Ваньку, уже будучи далеко не молодухой. Даже в юные годы желающие приударить за ней в очередь никогда не выстраивались. Причиной всему была, мягко говоря, ее неброская внешность. Ни красотой, ни фигурой, ни ростом, ни интеллектом Томка не блистала, а потому, особо не раздумывая, повелась на первую же попытку закадрить бабенку одного под- выпившего местного «гусара» – из бывших сидельцев. Их краткосрочный роман закончился ровно на 3-м ме- сяце Томкиной беременности. Тупо уставившийся в пол, явно ошарашенный неожиданной новостью, «Казано- ва» просидел еще так – в позе медитирующего Будды с полчаса, потом молча встал и вышел с дымящейся сигаретой во двор. Больше его никто не видел. Как ко- рова языком слизала будущего папашу! Вариантов у Тамары не было. Как не было ни родных, ни близких, кто бы дал дельный совет или поддержал материально. Но, реально осознавая, что второй попытки стать мате- рью у нее уже, скорее всего, никогда не будет – твер- до решила рожать! Слава Богу, родился Ванька, хоть и немного недоношенным, с маленьким весом, но впол- не себе здоровеньким, прожорливым и горластым. Уж что-что, а поорать он просто обожал! Какими только народными премудростями и хитростями не пыталась унять его писк и визг молодая мамашка, но орал он день и ночь, неведомо по какой причине. За первые полгода Ванькиной жизни с ума едва не съехали все соседи, доведенные до бешенства постоянным ревом 172

Четыре сезона жизни неугомонного детеныша. Прекратил голосить малень- кий Ванька лишь после того, как «поколдовала» над ним сердобольная старушка Лаврентьевна, живущая в соседнем доме. Все в округе знали, что эта бабушка – «божий одуванчик», умеет делать что-то такое, здра- вым смыслом и логикой не объяснимое, после чего не- которые мужики раз и навсегда бросали пить... Раннее свое детство Ванятка не помнил – и хорошо! Несладко пришлось ему – малому, и его мамке- оди- ночке. Но, на трудности и проблемы не взирая, подняла сынка одна, без нянек и бабок. Вот только жизнь эта – со своими перекосами и перегибами, явный след на характере пацана отпечатала. Маленький, взъерошен- ный, колючий, как ежик, взбалмошный и гиперактив- ный – он всем своим существом пытается самоутвер- диться в этом жестоком мире, маскируя свою слабость и неуверенность за ширмой шумной бравады и клоуна- ды. Оттого легко объяснима его такая скорая, искрен- няя и где-то даже настойчиво-прилипчивая симпатия к немолодому уже седобородому строителю дяде Егору. Что уж там напридумывал себе Ванька, каких нафан- тазировал картинок дальнейшей жизни – неведомо. Но однажды, на полном серьезе, вызвал своего нового взрослого друга на мужской разговор. Пару дней отсутствовал Егор Данилыч в поселке, укатив по колдобистой дороге в районный центр за недостающими стройматериа- лами. Во время его отсутствия Ванька как-то притих и погрустнел. Все так же бесцельно пиная сугробы и бо- роздя сточные канавы с грязной, толком не застывшей водой вдоль дорог, маячил в центре поселка, кажется, не вспоминая про учебу. На третий день, ближе к обе- 173

Ирина Шевчук ду, к дому подкатил большой синий грузовик с крано- вой установкой, загруженный по самые борта. Ванька заметил машину одним из первых. Сиганул вниз со строительных лесов на уровне второго этажа, где си- дел, болтая ногами и одновременно языком, развлекая задубевших, как воробьи на ветках, вечно не по пого- де одетых корейцев. Те тоже бросили работу и начали спускаться вниз, встречать своего «капитана» и раз- гружать машину. Не успел Егор Данилыч вытряхнуться из кабины грузовика и размять затекшие ноги и спину, как Ванька буквально повис у него на шее. —Наконец-то, дядь Егор, прикатил! Мы уже тут с тво- ими «кореандрами» ждать устали! И че они у тебя все такие тупые? Как ты вообще с ними разговариваешь? Я им объясняю по-русски, ни фига не понимают, лыбятся и че-то там курлычат. Я им тут рассказывал, как мы с мамкой в городе в «корейскую кухню» зашли и ели их салат из морковки. Злой, как дракон! У меня еще два дня все в животе горело, но мне понравилось! Я их хвалю, а они – тупые, ничего не поняли! — Вань, слушай, утихни хоть на секунду. Некогда мне сейчас лясы точить, надо быстро разгрузку организо- вать и машину назад отправить. А потом ты мне все доложишь, как положено, во всех подробностях. Дого- ворились? —Да ладно! Что я – дите, что ли? Все понял. Я подо- жду. Просто скучно без вас было, дядь Егор. . . Шустрые корейцы, как муравьи, быстро и молча, без лишней суеты организовали разгрузку привезенного материала. Двое, вскарабкавшись на кузов, лихо заво- дили стропы, цепляли их за крюк подъемного крана и жестами подавали команду водителю, остальные при- нимали груз внизу. На все про все ушло меньше полу- 174

Четыре сезона жизни часа. Водитель грузовика, махнув Данилычу на проща- нье рукой из приоткрытого окна кабины, дал по газам. Егор Данилыч устало присел на деревянный поддон с мешками сухой штукатурной смеси. Ванька тут же вынырнул откуда-то из-за угла и деловито плюхнулся рядом. — Ну что, притомился? Может, я за чаем домой сгоняю? — Да не суетись, Вань. Чаем я не наемся. Сейчас задание своим, как ты их там обозвал, «кориандрам» выдам и пойду, пообедаю. Жена ждет, наготовила, как всегда, чего-нибудь вкусненького. — Дядь Егор, ты не обижайся, но я не могу понять, а чего твоя жена за тобой по командировкам таскается? Боится, что уведут? —Ну, во-первых, не таскается, а ездит! А во-вторых, я без нее, как и она без меня – вообще никуда и никог- да! Вот бывает так, пацан! Мы, как ниточка и иголочка. И так уже двадцать пять лет! Прикинь! В настоящей се- мье так и должно быть. Ванька сразу как-то сжался, отвел глаза в сторону и вроде даже зашмыгал носом. — Ты чего это насупился, слышь, Вань? Я тебя обидел чем-то? — Да, не. . . Просто, конечно. . . Я тут, дурак, было. . . А у вас – все и так в шоколаде... — Ты это о чем? – потянув Ваньку за рукав куртки, спросил Егор Данилыч. Ванька резко вскочил с мешков, отряхнул руками белую пыль со штанов и, как-то зло сверкнув глазенка- ми, выпалил: 175

Ирина Шевчук — Да ясно все с вами! Я – дурак, конечно, но так хо- тел вас с мамкой своей познакомить. Ведь она у меня очень хорошая баба, и работящая, и добрая! Ну, не кра- савица – это я, как мужик понимаю, но ведь хорошая... — Вань! Ты вообще о чем? Я так догадываюсь, что ты, типа, сватать меня собирался? — Че вы смеетесь? Ничего и не сватать, я же вам не эта – Розочка Сябитова! Егор Данилыч еле сдерживал смех, но боялся оби- деть разоткровенничавшегося мальчишку и потому си- дел, как вкопанный, и слушал Ванькин бред с умным видом. — Я вашу жену, конечно, не видел, может она и луч- ше мамки моей, но моя зато – такая непривередливая! И она бы с вас пыль сдувала! — Вань, а чего это ты вдруг так резко со мной на «вы» перешел? Мы же, вроде, кореша с тобой и с пер- вого дня на «ты» были. — Да так, чего уж там кореша... Я-то, дядь Егор, как с тобой познакомился, сразу зауважал и мечтал все вре- мя – мне бы такого батю! — Видишь ли, дружище, ты мне тоже очень понра- вился. Ты – такой настоящий, хотя еще маленький, но уже – мужик! Я слюнтяев и лицемеров терпеть не могу! А ты лепишь все, что видишь, прямо в глаза, это, конеч- но, не всегда хорошо. Повзрослеешь – поймешь. Но да- вай по-взрослому, Ванек, без всяких обид. Ты – отлич- ный парень. И с характером – это для мужика важно! И мать у тебя наверняка хорошая и добрая. Но, видишь ли, каждому в этой жизни своя судьба Богом уготовле- на. Я давно женат и счастлив при этом! И дети у меня уже взрослые, и даже внуки почти такие, как ты по воз- 176

Четыре сезона жизни расту. Куда же я от них, а Вань? И тебя у мамки не за- берешь, ведь она без тебя не выживет! Или я не прав? Ванька шмыгнул сопливым носом, неуклюже уткнул- ся раскрасневшейся мордахой в плечо Егора Данилыча и, еще несколько раз всхлипнув, тихо выдавил из себя: — Не сердись, дядь Егор! Я не хотел... Че-то слюни пустил, как девка. Данилыч обнял пацана за плечи, слегка встряхнул, заглянул ему в слезящиеся глаза и по-отцовски поце- ловал в лоб. — Все у тебя будет как надо! Поверь мне! Я жизнь прожил, людей и всяких тварей повидал. Ты, Ванька – настоящий! И мы с тобой навсегда друзьями останем- ся! Нам скоро работы здесь сворачивать и по домам, но у тебя мой номер мобильного есть. Я − 24 часа в сутки на связи. Ты это знай! Главное, мать береги и ни- когда не становись подлецом! Обещаешь? Ванька, ничего не ответив Данилычу, чмокнул его в щетинистую щеку и убежал домой. Сдав приемочной комиссии преображенные, отре- монтированные дома, строители собрались восвоя- си. Егор Данилыч с супругой уже загружал последние коробки со своими пожитками, освобождая съемную квартиру, когда в их дверь кто-то робко постучал. Да- нилыч толкнул дверь. Там, потупившись глазами в пол, стоял Ванька. — А, дружище, ты? Ну, заходи! Правда, уже и поса- дить тебя не на что, и угостить нечем, все в машину загрузили, но я рад тебя видеть. Ванька, переступив порог, протянул Данилычу пя- терню и еле слышно поздоровался с его женой. Мудрая женщина, которая была с первого дня в курсе этой тро- 177

Ирина Шевчук гательной дружбы супруга с местным пацаном, поти- хоньку ушла в другую комнату. — Я вот помочь пришел. Может, что загрузить еще надо? – промямлил Ванька. — А на-ка, держи, вот еще коробка с тарелками и кастрюльками осталась, как раз поможешь. На улице, отдав ключи от съемного жилья хозяйке, Егор Данилыч и его жена пожелали всем доброго здо- ровья и просили не поминать лихом. Напоследок се- добородый строитель подошел к своему юному другу: — Ну, что, Ванек? Все путем? — Да, дядь Егор! Все будет четко! Я знаешь, чего се- годня ночью решил? Я после пятого класса в Суворов- ское училище пойду! Военным хочу быть! А потом – ге- нералом! И потом мамку к себе заберу! И жена у меня будет, как у тебя! Ну, помоложе, конечно, но хорошая! И любить меня будет! А я тебя никогда не забуду, дядь Егор..., – не сдержав нечаянно нахлынувших преда- тельских детских слез, Ванька встрепенулся, утер рука- вом куртки мокрый нос и, как молодой жеребенок на своих неокрепших, разъезжающихся в снежном меси- ве ножульках, рванул, не разбирая дороги, куда глаза глядят. . . 178

Четыре сезона жизни Акулина Ивановна (светлой памяти моей любимой бабушки посвящается) Маленькая Маришка, разбуженная ночным соба- чьим переполохом, словно кукла-неваляшка подскочи- ла в своей детской кроватке и испуганно заревела. — Бедный ребенок! – запричитала бабка Акулина, — чего же ты такая пугливая, птаха-воробей? Госпо- ди, да уймись ты, иду я, иду. Ну не дите, а мотылек, ей богу, на любой шорох реагирует. Что ж мне делать с тобою? 179

Ирина Шевчук Маришка продолжала хлюпать носом и вздрагивать, пока бабка не включила свет. Но и потом еще долго не могла успокоиться и уснуть, хоть и забрала ее старуш- ка себе под бочок, на свою знатную пуховую перину, где даже лютой зимой было тепло, как на печи, а уж в такую летнюю жару можно совсем сопреть намертво! Так и крутилось дитя волчком, до рассвета вздра- гивая, всхлипывая, сползала с подушки и, утопая в пу- ховом матрасе, пинала своими розовыми пяточками бабулю в бока. Первенец младшей дочери бабки Аку- лины – очаровательная, светлоглазая, смышленая ма- лышка – Маришка, была всеобщей любимицей, но рос- ла уж слишком болезненной, слабенькой и пугливой. Беспокойный детский сон и необъяснимая пугливость внучки давно настораживали Акулину Ивановну. За плечами у старушки непростая судьбинушка, и опыт житейский накоплен такой, что впору универси- тет народной мудрости возглавить. Недаром, где бы ни жила, к ней людей, как магнитом притягивало! Многие за советом спешили да душу наизнанку выворачивали, делясь самыми сокровенными тайнами. Управившись с одолевающим грядки мокрецом и спрятавшись в прохладе бревенчатой избы, Акулина Ивановна выкроила, наконец-то, время, чтобы занять- ся изготовлением своего волшебного лекарственного «зелья». Рецепт, бережно хранимый в шкафу, в стоп- ке пожелтевших газетно-журнальных вырезок, старых писем и почтовых открыток, ей уже давно был не ну- жен, но она непременно доставала его, вроде бы как для пущей важности действа! Привычным движением рук прикручена к краю обеденного стола тяжелая мя- сорубка. Захрустели, брызгая горьким соком под на- 180

Четыре сезона жизни тиском крутящихся ножей, зеленые мясистые листья целебного алоэ. Куда бы ни забрасывала судьба Аку- лину, на протяжении всей своей жизни она первым де- лом старалась обзавестись этим полезным комнатным растением, заменяющим половину домашней аптечки! Мед, красный сладкий «Кагор» и перемолотая мякоть листьев алоэ, замешанные в определенной пропорции, настаивались в темном месте три недели. И все – на- стойка готова! Горько-сладкое, липкое питье долго не застаивалось в шкафу: часто болеющие внуки враче- вались заботливой бабулей от простуд, ангины и брон- хитов обильным натиранием медвежьим жиром, жгу- чими горчичниками, травяными чаями да настойкой алоэ на меду. Баба Акулина щедро делилась с земляка- ми опытом и полезными рецептами. Ее невесть откуда полученные познания в области народной медицины многим оказали добрую помощь и вернули подорван- ное здоровье. Лечила Акулина Ивановна и заговора- ми, убирала «порчу» и «сглаз»: шептала над пугливой внучкой не то молитвы, не то колдовские заклинания, обмеряла детскую головку, ручки и ножки толстой нит- кой, вязала на ней какие-то узелки, умывала внучки- но личико родниковой водой и закапывала потом по- лучившийся клубок под порогом дома. Несколько раз подряд проделанный ритуал и вправду давал диковин- ный результат – малышка переставала вздрагивать от каждого постороннего шороха, засыпала быстро и не всхлипывала во сне. Было в арсенале бабы Акулины еще одно надежное средство борьбы с коварными не- дугами – ее волшебные руки. Непонятная, неведомая сила таилась в этих по-женски хрупких, слегка шерша- вых ладонях. Частенько к Акулине Ивановне привози- ли скрюченных жестоким приступом радикулита бедо- 181

Ирина Шевчук лаг, кряхтящих и стонущих от боли, и она начинала без лишней суеты и болтовни возвращать их к жизни. Укладывала болящего на тканый половичок, пря- мо на полу, на живот, предварительно раздев его по пояс, опускалась рядом на колени, обмакивала руки в баночку с толченым мелом, чтобы не соскальзывали пальцы, и приступала к сеансу. Ловкими пальцами уме- ло «пробегала» по линии позвоночника, по болевой реакции пациента определяла проблемное место и, цепко захватив кожную складку над очагом боли, дела- ла резкий рывок. Болящий в этот момент, как правило, издавал нечеловеческий вопль, иногда вперемешку с восьмиэтажным матом, но буквально через пару минут уже самостоятельно вставал и, расцеловав Ивановну, отваливал восвояси! Иногда бывало так, что в особо запущенном случае экзекуцию со сдвинувшимися по- звонками, защемившими нерв, приходилось повторять. В ряде случаев Акулина Ивановна и вовсе отказывала в помощи, рекомендуя везти заболевшего в райцентр, к докторам, осознавая серьезность ситуации и не же- лая навредить человеку. Ей верили, ее уважали, ей под- чинялись. Оставалось загадкой – откуда у девчонки, рожденной в бедной многодетной семье в еще доре- волюционной России, в 5 лет оставшейся сиротой, был этот целительный дар и этот богатый житейский опыт? Кто и когда успел ей его передать? Да что там этот дар? Вся жизнь Акулины – сюжет для захватывающего романа, но только она сама об этом не догадывалась и жила тихо, незаметно, хотя вольно-невольно всегда была слегка не такой, как все… Она была четвертым ребенком в семье, следом за ней еще успел родиться младший брат Ефимка, и вско- ре родителей не стало. Пятеро оставшихся сиротами 182

Четыре сезона жизни детей должны были каким-то образом выживать. Стар- шие два брата и сестра разбрелись кто-куда: кто при- лепился к дальним родственникам, кто подался искать пропитание ближе к городу. Ну, а судьба маленькой Акулины складывалась не- просто: преподнесла ей жизнь сюрприз в лице благо- пристойной, зажиточной, интеллигентной, но при этом глубоко несчастной в личной жизни бездетной бары- ни – полячки по имени Магда Ямпольская, которая была в ту пору хозяйкой бого-попечительного заве- дения в городе Воронеже. Заприметив на рынке ма- ленькую белокурую сиротку, пани Магда прониклась к ней необыкновенно нежными чувствами. Желание удочерить малышку было настолько сильным, что не остановило бы решительную даму ни при каких обсто- ятельствах. А так как желающих взвалить на себя груз ответственности за чужое дитя и добавить лишний рот к уже имеющимся своим у ближайших родичей дев- чушки не возникло – вопрос решился быстро и безбо- лезненно. Так, неожиданно для себя, из полуголодной замухрышки Акулина превратилась в почти законную обитательницу богатого поместья. Но детскому «кури- ному» умишку неведомы были тогда все преимущества ее нынешнего по- ложения, ей было скучно одной в тишине и роскоши. Девчушку тянуло на волю, к братьям и сестре Катюхе, она была в этом чужом большом доме, словно малень- кий серый взъерошенный воробышек, случайно зале- тевший в клетку к ярким, самовлюбленным, говорящим попугаям. Они шумно и весело суетились вокруг, ще- дро делились вкусностями, но при этом были абсолют- но чужими. Акулина днем забывалась, а устроившись на ночлег в белоснежных накрахмаленных простынях, 183

Ирина Шевчук шумно хлюпала носом и просилась отпустить ее до- мой. Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая жизнь девчушки, если бы успела пани Магда собрать все не- обходимые для оформления опекунства документы. Но даже не догадывалась сердобольная полячка, что ее шансы стать матерью на этот раз – равны нулю! Аку- линка, прожив некоторое время в тепле, любви и ро- скоши, сбежала-таки из райского гнезда. Поступку от- чаянной малолетки удивлялись и в барском имении, и в родной деревне. Старшему брату ничего не оставалось, как забрать бедолагу с собой в город, где им пришлось испытать немало трудностей и лишений в поисках при- юта и пропитания. Но мир – не без добрых людей, и они выжили, назло всем обстоятельствам. Брат Силан- тий оказался парнем смышленым, упертым, сумевшим за короткое время получить нужные знания, овладеть профессией, найти свою дорогу в жизни и пристроить в ней младших членов своей семьи. А вскоре гряну- ла громом среди ясного неба Октябрьская революция, в корне изменившая дальнейшую жизнь и Силантия и его младшей сестренки Акулины. Парень стремительно делал политическую карьеру сам и пристроил учиться Акулину. Несколько лет их судьбы были тесно перепле- тены, они жили, одержимые общей идеей, шли к одной цели, учились, боролись с врагами революции, строили новую жизнь в молодой стране Советов! Юношеский максимализм плескал через края. Они, не задумываясь, готовы были отдать собственные жизни на благо дела революции по первому призыву партии большевиков. Закончив Ликбез и Совпартшколу, юная Акулина, по зову сердца, была рядом с братом на передовой Граж- данской войны, участвовала в процессе коллективиза- ции, боролась с безграмотностью. 184

Четыре сезона жизни В середине 30-х годов, будучи уже зрелой молодой женщиной, занимавшей солидный руководящий пост, она наконец-то встретила свою первую и единствен- ную на всю жизнь любовь. Его звали Ефим. Высокий, статный с кудрявой шевелюрой и пронзительными зе- леными глазами он безраздельно завладел сердцем Акулины. Вскоре они зарегистрировали свой брак, и в 33 года Акулина впервые познала счастье материн- ства. Дочурку нарекли Людмилой. А через два года в молодой семье родилась Светлана. Счастье переполня- ло сердца, в жизни, казалось, сбылось все – и семья, и любимый муж, и серьезная работа… Все рухнуло в один миг – 22 июня 1941 года. Сроч- ная эвакуация, бомбежки, страх, потеря связи с люби- мым, полная неизвестность, бездна и пустота впереди. А потом была похоронка. И жизнь остановилась для нее. Вернее, она жила, работала, растила детей, скита- ясь по чужим домам в далекой холодной Сибири. На ее долю выпало много испытаний и трудностей, но стой- кость духа, приобретенная в юные годы, не дала сло- миться и опустить руки. Годы шли, таяли надежды на то, что может быть та казенная бумажка была ошибкой. А потом, много лет спустя, вслед за повзрослевшими до- черьми, отправилась она на самый край света – в дале- кое, чужое, неведомое Приморье. Таежная глубинка, в которой обустроились на постоянное место жительства обе дочери Акулины Ивановны, очень скоро и для нее стала родной и близкой. Здесь она прожила много лет, здесь, появились на свет шестеро ее внуков и четыре правнука, здесь же, в возрасте 82-х лет, в мерзлой ян- варской земле обрела она свой вечный покой… 185

Ирина Шевчук Осень жизни Подкралась осень жизни незаметно, Переступила зрелости порог. Любовь искала долго, безответно, Ты – главный этих поисков итог! Моя судьба, ниспосланная свыше, Моё второе «я», мой идеал, За сотни верст твое дыханье слышу, Как ты меня когда-то услыхал. Услышал ты, как сердце мое бьется, Как ждет любви, как мечется одно И как из глаз в тоске слезинка льется, Стучится в душу, словно дождь в окно. Мы встретились, два раненых созданья, Побитых жизнью, временем, людьми, Как молнии удар в ночи признанье Внезапно Свыше посланной любви! Друг другом мы не можем надышаться, Второй десяток лет идет к концу. Страшнее пытки нет, чем расставаться, Мы быть всегда должны лицом к лицу. Уже щебечет внучка, годы давят, Но я молю с надеждой Небеса, Пусть долгий век любви моей подарят, Мне не нужны другие чудеса! Я знать хочу, что будем вечно вместе, Здесь, на земле, где очень трудно жить, Или в любом другом на свете месте Любимой быть и трепетно любить! 186

Четыре сезона жизни Предчувствие любви Здравствуй, долгожданная весна! Ты нынче какая-то робкая и неуверенная, капризная и непредсказуемая, но все такая же пьянящая, манящая, многообещающая. Сегодня я хочу поведать вам одну реальную историю весеннего «сумасшествия», историю простой челове- ческой любви. Это случилось уже давно… Накануне ласковое апрельское солнце нежно грело едва зазеленевшие поля, мелькающие за окном рей- сового автобуса, на котором Ольга ехала в неждан- но свалившуюся на голову, по разнарядке «сверху», командировку. Сборы были спонтанными, поездка безрадостной, перепутавшей все семейные планы на предстоящую неделю. Муж явно огорчился, сын и вовсе, чуть не разревелся. Словом, все пошло наперекосяк. Добравшись до места и устроившись в гостиницу, Ольга даже не пошла на ужин, хотя сослуживцы друж- но уговаривали ее составить компанию. Категоричное: «Нет настроения» заставило их молча отчалить... Проснувшись рано утром и подойдя к окну, ахнула – все вокруг белым-бело от выпавшего за ночь снега! Непредсказуемая весенняя чехарда! Природа куроле- сит, конец апреля, а он, сойдя с ума, в снежки играет. И на душе какая-то сумятица и ноющая тоска. Непонятно, отчего так мается сердце? Почему так тревожно и вол- нительно? За сына особо переживать – поводов нет, уж давно из пеленок вырос, первоклашка нынче. Муж − се- рьезный, ответственный, не запьет, не загуляет, лучшей няньки для сына не сыскать. Словом, живи, дорогая, и радуйся. Все у тебя в этой жизни, кажется, состоялось: 187

Ирина Шевчук семья, которую окружающие идеальной считают, квар- тира, работа престижная, да и сама ты – вся такая пер- спективная и восстребованная, в свои неполные трид- цать лет. Мужским вниманием не обделена, желающих приударить − пруд пруди, но это – не ее история... Да и разве найдется кто-то, кроме ее Сереги, кто будет ее так преданно и искренно любить? Замуж выскочила совсем девчонкой, почти сразу после окончания шко- лы, но при этом, не по «залету», а трезво, осознанно, наперекор уговорам подруг. Все вокруг твердили: « Да не пара он тебе! Старше на много лет, да и не любишь ведь, все это знают». « Зато он любит и надежной опо- рой будет»,- решительно заявила всем упрямая Ольга. Десять лет брака за спиной, сроднились, срослись за эти годы. . . Ну, а то, что у нее на протяжении всех этих лет обитает в душе какой-то, ничем не заполняемый вакуум − так она к этому привыкла. Жила с ощущением сквозного пулевого ранения в сердце, через которое гуляет временами холодящий ветерок. Упорно гнала от себя занозой сидящую в мозгу коварную мысль – «Не- ужели это и есть любовь?» Апрель-проказник начудил ночью, укутав нежную зелень белым покрывалом, но к середине дня захлюпал лужами под ногами, зазвенел переливистой капелью с крыш, ослепил яркими солнечными лучами. Господи, ну отчего же сердце, как взбесившийся метроном, рвется из груди, стучит в висках, а где-то внизу живота разли- вается ласковым теплом предчувствие чего-то неожи- данного и судьбоносного... А это и было, то самое − предчувствие любви! Люб- ви сумасшедшей, неожиданной, всепоглощающей, без- удержной, трепетно-пьянящей и такой желанной! 188

Четыре сезона жизни Они столкнулись носом к носу на пороге офиса, куда оба прибыли в командировку. Мимолетное заме- шательство, секунды, мгновения, глаза в глаза... Разряд тока, пронзивший сердца и перехвативший дыхание... Они не были знакомы ранее, поэтому молча разошлись каждый в свою сторону. Но от судьбы не уйдешь, как не петляй, и если это по Божьей воле, то значит, будет так, как должно быть! В этот же день, на корпоративной вечеринке, им предстояла все перевернувшая с ног на голову, встре- ча. Он искал ее среди собравшихся, придя в зал од- ним из первых. Не находил себе места, пока не уви- дел наконец ту, чей образ с юности лелеял в мечтах. При первой же возможности пригласил на танец. И как только случилось соприкосновение рук и тел, оба по- няли – они всю жизнь искали друг друга! Так не быва- ет! Это какое-то умопомрачение, гипноз, наваждение. Ольга, еще даже не успев познакомиться, поняла, что пропала, утонув в бездонной синеве нежно ласкающих ее лучистых глаз. Первый танец молчали, не в состоя- нии вымолвить ни слова, реально, физически ощущая непреодолимое желание не отпускать друг друга из объятий. А потом была ночь... Их ночь безграничного откровения, открытия и любви. Шальная апрельская ночь, решившая все, раз и навсегда... С тех пор они уже почти тридцать лет вместе, все так же − глаза в глаза, рука в руке. И каждая новая весна учащает пульс двух любящих сердец, несмотря на годы не утративших гармонии и силы, Богом дарованного чувства. Они бесконечно дорожат этим счастьем, бере- гут свою семью и друг друга. Исходящее от них тепло согревает всех, кто находится рядом. 189

Ирина Шевчук И пусть наступившая весна подарит всем настоящую любовь! Пусть так будет всегда, пока живет человече- ство, пока вертится Земля, пока на смену холодной зиме приходит благодатная, ласковая весна! Урюк Дед был старым, сморщенным, как сухофрукт, неле- пым и смешным. Он почти не менялся с годами, иногда казалось, что и родился уже таким: худощавым, с вечно неопрятной, лохматой головой-кочерыжкой, передви- гающийся на полусогнутых ногах какими-то резкими скачками и прыжками, с обезьяньими ужимками и гри- масами. Но кличка «Урюк» прилипла к нему не только из-за его помято-вяленого внешнего вида; это незатей- ливое слово, как неистребимый сорняк, разбитной де- дуля вставлял в свои замысловатые речевые обороты по поводу и без него, где придется и сколько хотелось! Может, от этого во рту у него становилось слаще, может, это было его любимым лакомством – никто так до по- следнего и не узнал. Но при встрече с односельчанами, вместо привычного и общепринятого «Здравствуйте», он звонко цокал языком и хриплым, прокуренным го- лосом, растянув рот в беззубом оскале, смачно цедил свое фирменное: «Урюк!» Ну, а дальше, запускал в ход «изысканный» словесный монолог, сопровождаемый неконтролируемой жестикуляцией и телодвижениями, с неограниченной амплитудой колебаний! Словом, при жизни дед Урюк был главным клоуном на деревне! Как правило, он выныривал там, где его никто не ждал и, выделывая невероятные «кренделя» 190

Четыре сезона жизни своей единственной рабочей рукой, старался непре- менно кого-то ущипнуть, ухватить за нос или ткнуть костлявым пальцем в бок! Причем, приставал, по боль- шей части, к молодым девчатам, но при их отсутствии в поле зрения не брезговал и бабенками постарше. «Кадрить девок» дед не переставал практически до последнего дня своей жизни! Эти брачные игры пре- старелого ловеласа напоминали ритуальные танцы папуасов-аборигенов, сопровождаемые дикими воз- гласами: «Эх, молодуху бы мне!» В такие моменты объ- екты дедовых домогательств разбегались кто куда! Реально его никто и никогда не боялся! Урюк хоть и был до безобразия прилипчив, но при этом абсолютно безобиден! А вот ему иногда перепадало от какой-ни- будь особо темпераментной молодки, зазевавшейся по сторонам и подпустившей старого диверсанта близко к телу! Ущипнутая в пышный бок она могла запросто «отоварить» кадрилу тем, что попадало под руку! Дед обычно позорно бежал, втянув свою головенку в тор- чащие костяшки плеч и согнувшись в три погибели. Но ретировавшись на безопасное расстояние, резко обо- рачивался назад и строил такие рожи, что злиться на него не было сил! Левая рука, висящая бездвижной сухой плетью, те- лепалась сама по себе, словно какой-то отдельный и не принадлежащий деду рудимент. При резких движениях она раскачивалась по сторонам и стукалась о корпус худощавого тела скрюченной кистью. Мало кто знал, из-за чего у деда были эти неполадки с организмом. Он особо никогда не распространялся о своем «бое- вом» прошлом и, лишь изрядно заложив за воротник, мог всплакнуть, размазывая слезы по сморщенным 191

Ирина Шевчук щекам, вспоминая проклятую Советскую власть с ее волчьими законами. А крутанула судьба-злодейка его когда-то, как кру- танула многих в те далекие довоенные годы. Шестнад- цать лет сталинских лагерей схлопотал в свое время Урюк за умыкнутый им при разгрузке вагонов мешок с зерном! Можно сказать – еще легко отделался! Вот там и прошел он школу жизни по полной программе, изрядно потрепала ему судьба-злодейка перышки! Придавленная на лесоповале бревном левая рука так и не ожила за долгие годы. Повисла плетью, напоминая каждый день о том злосчастном мешке, словно немой укор за совершенное воровство. После тех жестоких лагерных уроков он и под ружьем бы, и, наверное, даже умирая с голоду, не взял бы никогда чужого! Отмотав срок, вышел на свободу с женой под руку. Встретил там, в суровой неволе, свою половину – такую же горемыч- ную, позарившуюся на казенное добро бабенку. Ста- раясь вычеркнуть из памяти те лихие времена, рвану- ли подальше, в глушь, где их никто не знал и не ткнул бы пальцем в спину. Сляпали себе домишко, народили дитя и зажили тихо: не лучше, но и не хуже других. Тяжкие испытания не сумели извести под корень природное чувство юмора. Урюк, даже если ему бывало совсем худо, старался юморить и вечно лыбился сво- им беззубым ртом. Вставные зубы в ту пору, да еще в такой глуши, были невиданной роскошью, поэтому дед довольствовался тем, что осталось. А осталось – не- сколько одиноко торчащих вразнобой гнилушек, кото- рыми он умудрялся не только как-то жевать, но и еще до безобразия громко скрипеть и скрежетать! Этот его фирменный скрежет зубами многих вгонял в трепет. 192

Четыре сезона жизни В такие моменты земляков одолевали сомнения: что означает это жестокое движение сомкнутых челюстей? Может, маскируемая за ширмой юмора, накопленная злость, а, может, просто банальная вредная привычка? Инвалидность и однорукость не мешали Урюку лихо управляться с нехитрым хозяйством: и коровку они с бабкой держали, и свинку, и курочек, огород и садик – все, как у людей! Но любимым его увлечением, другом четвероно- гим, был единственный на всю деревню конь по кличке «Огонек». Лошадей в наших краях как-то не особо жа- ловали, поэтому сухопарый и жилистый, весь в хозяина, конек-Огонек, был забавой и любимцем всей окрест- ной детворы! Тяпнувший очередную порцию браги Урюк выкатывал на центральную улицу на деревянной телеге, грохочущей по колдобинам колесами на желез- ных ободах, и, нежно постегивая Огонька, гарцевал, собирая в повозку желающих покататься. Восторгу ма- лышни не было предела! Они весело тряслись в по- возке вместе с дедом, объезжая все местные закутки и улочки кругами, по десять раз взад- вперед! И неиз- вестно кому эта бестолковая езда доставляла больше радости – визжащей малышне или гордо восседаю- щему кучеру? Так и телепалась повозка – местный ат- тракцион развлечений тех лет, пока Огонек не надумал сдохнуть от старости. Дед долго горевал, запивая свою беду наливками собственного изготовления, которых у него было запрятано по тайникам великое множество. Закуркованные за каждым кустом и сараем от зоркого бабкиного глаза они регулярно опустошались и попол- нялись свежим содержимым – Урюк был предусмотри- тельно запаслив! Замены преданному коню не было, да 193

Ирина Шевчук и быть не могло! Вскоре боль потери поутихла, и дед снова начал балагурить и хохмить. Была у него одна странная, многим не понятная привычка, видимо, с тех же тюремно-лагерных времен: отправляясь летом в лютую жару на покос, брал для себя и для помощников, без которых с одной рукой было просто не обойтись, по соленой селедине. Сразу по прибытию на место, кромсал соленую рыбину но- жом на куски и заставлял всех съесть, как минимум, по одному, не запивая водой. Те, кто впервые подвергался этой экзекуции, вызвавшись помочь деду с заготовкой кормов на зиму, крутили пальцем у виска и называли его недобитым фашистом! Ведь по логике вещей, после соленой селедки, да в такую жару – обопьешься и по- теть будешь, как конь загнанный. Но, перетерпев отве- денное дедом время, к своему изумлению убеждались, что пить-то и не особо тянет, да и потеешь при этом меньше! Урюк, наученный жизнью выживать в экстре- мальных условиях, только хитро щурил глаз и молча ухмылялся, выслушивая похвалу в свой адрес. Он любил молодежь, и его всегда тянуло туда, где они кучковались. Подросшие внуки частенько собира- лись с друзьями и девчонками на лавочке около его дома! И тут уж, вырвавшись из цепких лап вечно вор- чащей бабки, он отрывался по полной! Хорохорился и выпендривался, прямо как юный дембель! Внуки на него не сердились, но когда деда начинало заносить через край, молча брали его под руки и насильно ута- скивали в избу – другого способа завершить моноспек- такль просто не было! Ну а там уж за чистку мозгов бралась бабка! И он ей безропотно подчинялся, хотя кряхтел, бухтел и скрипел… Скорее всего, его показуш- ная бравада выплескивалась исключительно на людях, 194

Четыре сезона жизни а дома он был другим – возможно, настоящим! Но это не было ведомо постороннему глазу. Дед помер от старости и немощи как когда-то его коняга Огонек. Вслед за ним упокоилась бабка. Это было давно, уж лет сорок назад. Поросли за эти годы травой могильные холмики, одиноко торчат покосив- шиеся кресты, а я каждый раз, до сих пор при слове «урюк» вспоминаю того колоритного неординарного персонажа из своего далекого беспечного детства, и становится на душе одновременно грустно и светло… Я к прошлому руками прикасаюсь Я к прошлому руками прикасаюсь, Калитку открываю и иду… В мир детства осторожно погружаюсь, Как будто балансирую на льду. Здесь дорог каждый звук и каждый запах, Здесь все напоминает мне года, Когда на Новый год в еловых лапах Блестела серебристая звезда. Я вспоминаю детские забавы − Метель клубит, и все белым-бело! Зима, каникулы, и нет на нас управы, Сугробы аж до окон намело! Пушистый снег, как хлопья мягкой ваты, 195

Ирина Шевчук Замерзли щеки, хлюпает в носу, А мы окопы роем, мы – солдаты! И штаб у нас в заснеженном лесу. Намокли варежки и руки околели, И на штанах налипший снег застыл, Но мы совсем почти что не болели! В далеком детстве каждый счастлив был! Мы как-то по- особому дружили, Беспечно кучковались во дворе И бутерброды поровну делили, И снежных баб лепили детворе. С горы за домом на санях летали В клубах колючих белого тумана, Снежки на меткость в старый таз метали, Играли в прятки, жмурясь, без обмана. А во дворе у нас стояла елка, Ее мы наряжали в Новый год, Цепляли бусы из бумаги на иголки И весело водили хоровод! Казалось, мандарины – верх блаженства! И таял снег на розовых щеках, Не знали мы тогда, что совершенство Не на земле, а где-то в облаках…. 196

Четыре сезона жизни Учительница первая моя (моей первой учительнице Любови Афанасьевне Штаничевой Сентябрь месяц. Год семидесятый. Роса слезинкой блещет на траве. Был, помню, урожай грибов богатый, На нитках их сушили во дворе. Я собиралась в школу, как на праздник, Три дня пыталась пышный бант вязать, Его стащил украдкой кот- проказник И стал, как с мышкой, под столом играть Был куплен белый фартук с темным платьем, Портфель и ручка, краски и пенал, И полкило ирисок младшим братьям, Чтоб их от зависти « жабенок» не сожрал! Я гордо шла в негнущихся сандалях, Из пестрых астр в руках несла букет, Задравши нос, как тот Генсек в медалях, Чей был с пеленок нам знаком портрет. Не видя луж от жуткого волненья, Я про себя бубнила, как в бреду, Стараясь вспомнить то стихотворенье, С которым в первый класс вот-вот войду! Был школьный двор заполнен до отказа, Как будто в царстве солнца и тепла, А мне натер мозоль сандаль- зараза, И кругом ехала от счастья голова! К нам вышла девушка с лучистыми глазами, Былинка тонкая и нежным голоском, Шепнула что-то тихо моей маме, Поправив светлый локон над виском. Я открывала новый год учебный! Мне поручили первый дать звонок 197

Ирина Шевчук И взрослый мальчик, словно принц волшебный, Мне этот подвиг совершить помог! Он взял меня и усадил на плечи, Нес, как пушинку, к школьному порогу, И снова девушка шагнула нам навстречу, Дверь распахнула в дальнюю дорогу. Мы вместе с ней в свой первый класс входили. Учительница первая моя! Мы так тебя всем сердцем полюбили И жили дружно, как одна семья. Ты рисовала звездочки в тетрадках, Шла на урок, несла добро в глазах И растворялась вся в своих ребятках И снилась им в беспечных детских снах. Была им нежной мамой и подругой, Училась вместе с ними и жила, И в листопад, и в дождь, и с лютой вьюгой Для них ты словно солнышко была! Промчались годы, нас не пощадили. И в окнах школы той давно померкнул свет, А мы любовь всю жизнь в душе хранили! Учителей роднее первых – просто нет!!! 198

Международный Союз Русскоязычных Писателей Четыре сезона жизни Москва, 2021

Елена Коршун Первыми, первыми Робкими, несмелыми Из открытой двери, не держась за стены, Мы шаг за шагом делали. Юность. Противоположные Между нами − химия. В мыслях лишь расчёт. Ботаник, любишь лилии. А я − игру без нот. Взвесишь все решения. У меня − экспромт. Жду я потепления. Ты – мороз и лёд. Сила притяжения – Физики закон. В эти дни осенние Так нагляден он! В чёрном небе прячется Белый самолёт. Наглая захватчица В плен везёт на год. Но с тобой намаешься. Слишком молчалив. Я трусиха та ещё, Ты идёшь в отрыв. Будто ослеплённая, Замедляю шаг. Глянуть в тьму бездонную Для тебя пустяк. 200