Четыре сезона жизни

 *** Я заполняю до отказа день, Придумывая разные дела, Чтоб пустоты маячащая тень Подальше от меня тропу нашла. Найду предлог и дело для ума, Чтоб думы не тревожили покой, Чтоб ночь в делах, заботах подошла… А разницы-то в общем никакой. Опять лететь на первый зов спешу, Чтоб чью-то руку просто подержать. И только об одном судьбу прошу: В бессоннице меня не обижать. Участье взгляда или слов призывных Сокрыли б от прижившейся беды, Рыданий одиночества надрывных Спасли б меня от мутной пустоты. Какое это счастье жить Какое это счастье жить! Встречать рассветы и закаты, По милым улицам ходить, Глядеть на крыш знакомых скаты. С улыбкой «здравствуй» говорить Знакомым встреченным случайно. Какое это счастье – жить! И видеть тайны мирозданья. И обнажённою душой, Благодарить судьбу за это, Что день ещё один прошёл, 251

Ольга Губина И песня новая пропета. Я рада первому лучу И небу в зареве заката, И жизнь, мне данную, ценю, Сильней, чем было там, когда то. Я поняла, что нужно быть, Творить добро на благо людям. Какое это счастье – жить, Забыв о фразе «Все там будем»! В сказку верь Старый тополь глядится в небо, Наклонившись на крыши край, Возвращает меня, как в небыль, Босоного детства рай. Где рекою стекали песни, Из росинок родя слова, Коромыслом фантазий светлых Мосты радуг в душе зажгла. Звёзды весело мне мигали, Жизнь безоблачную суля, Камыши за спиной шептали: «В сказку верь и придёт она»… Старый тополь спилили летом, Придавила к земле беда, Только в сердце живёт куплетом «В сказку верь и придёт она»… 252

 Не жалей меня Не жалей меня, не надо. Счастье было на веку. Жизнь, она не только радость, Надо горечи хлебнуть. Научилась быть сильнее, Песни петь, когда тоска, Не жалей меня, не надо, Как умела, так жила. Улыбалась я сквозь слёзы, Помогала, чем могла, Не жалей меня, не надо, Ведь стихи писала я. И встречала я рассветы, Провожала вечера… Не жалей меня, не надо, Я ж счастливою была. 253

Валентин Роков Валентин Роков г. Березовский, Кемеровская обл., Россия Наши проблемы Вот и забрались в автобус. Утренний рейс, свобод- ных мест много, и рюкзаки с колбой никому не мешают. Расстегиваем комбинезончик увлеченно гугулькающей кому-то в окошко дочке и, улыбаясь, переглядываемся: что ни говори, а этот день, судя по его началу, склады- вается для нас удачно. Сегодня у нас «коммерческий» рейс. Мы не просто так едем в областной центр. Сегодня мы будем про- давать там колбу. У нас ведь тайга под боком. Первые, брызжущие соком витамины колбы пользуются спросом с апреля до середины июня: огородная-то зелень еще только набирает свою силу на грядках, а эта, лесная, в местах укромных и где попадя прет из-под земли без разбору. Коровы ее не едят, топчут. Нами же, людьми, из бар свое происхождение ведущим, либо же просто 254

 тюфякам, вроде меня, колба эта с охотою поедается. За неимением красной икры из-за отдаленности Кузбасса от рыбных берегов Камчатки мы свою колбу возвели даже в ранг деликатеса перед гостями из Европы и, по- тчуя их деликатесом этим, с удовольствием наблюдаем, что и им она тоже нравится. Поэтому, как понимаете, в Кузбассе без колбы весной не обойдешься. Меня же в этом году сам Бог велел заниматься ею: безработным я стал. В центре занятости выплачивают пособие, но это же крохи, на них не проживешь в России. В Америке безработные негры могут позволить на пособие при- обрести себе приличный автомобиль. Так то ж там! . . .А у нас − да чего говорить, будто сами не знаете! Колбу мы собирали два дня. Тайга рядом, но из-за дочки за колбой ходить мог только я. Увязали 75 пуч- ков. Это уже много. В Кемерово берут колбу по пять рублей за пучок. Продадим все − закупим продуктов на неделю, а то и две. Вот и будет подмога в хозяйстве. И потом, ведь за эти две недели не один раз можно будет повторить этот рейс. Короче, весна со своей кол- бой пришлась весьма кстати в моем положении − рас- суждаю я. На следующей остановке появляется контро- лер. Подаем ей билеты. — А за багаж? − она указывает на наши рюкзаки. Объясняем − ручная кладь. Но по ее понятиям к руч- ной клади рюкзаки не относятся: обязаны доплатить. Но платить нам нечем. Едва наскребли на два билета. Предлагаю другую «валюту» − пучок колбы за рюкзак. Отказывается, и слушать не хочет мои басни о том, что я временно безработный. И денег, соответственно, у меня нет. — Нет денег − сидите дома. — И помирайте с голоду? 255

Валентин Роков — Это уже ваши проблемы. — Ну сами-то ладно, пожили − и помирать можно, а дочка? — Прежде, чем рожать, подумать надо было, на что содержать ее будете. — Очень верно заметили, то же самое нам говорили и доктора из городской больницы. Винюсь, не послу- шался. Но дочка-то прелесть получилась, разве не так? А если бы я последовал вашим советам, ее, такой кра- сотульки, и не было бы. Хорошо разве это? Контролерша отмахивается от меня, уходит, но для порядка обещает на вокзале позвать милицию. Едем и дрожим: а вдруг действительно пристегнет к нам мили- цию, ведь, можем и на таких нарваться, что не посмо- трят на малое дитя, конфискуют «товар» в счет уплаты штрафа и вернемся домой мы голодные, и неизвестно еще кто нас подбросит до города. Попадали и в такие мы переделки, знаем. В общем, едем и дрожим. Настроение заметно ухуд- шилось. Яночка заметила это и расхныкалась. На вокза- ле, однако, никто нас не тронул. Сердобольная тетечка из пассажирок помогла даже нам вынести из автобуса дочку. Загруженные рюкзаками с колбой, мы подались в сторону железнодорожного вокзала. Передо мной на коляске что-то с увлечением лопотала нам дочка. И улыбалась. Мы с ней были полностью согласны: да, мир прекрасен, хотя бы потому, что и мы есть в нем. У магазина привокзальной площади колбой уже торгует несколько человек. У них колба, как на подбор, толстая, красная, родом с Алтая. У нас товар непредста- вительный: барзасская зеленая колба, хотя и сочнее, но ростом не вышла, много мельче алтайской. Одна- ко вскоре замечаю, что покупатели, игнорируя «алтай- 256

 цев» с их крупной колбою, заруливают к моей дочке, самоуверенно утвердившейся на руках нашей краса- вицы мамы. Интересно, с чего бы это? Неужто дочка поспособствовала? Очень скоро все объяснилось и до- вольно-таки прозаично: подошел один из «алтайских» мужичков, обиженных вниманием покупателей, и по- требовал убираться нам со своею колбою от них куда подальше. Мы, оказывается, срываем им всю коммерцию, пото- му что, видите ли, наши пучки слишком большие, тол- стые то есть, и, чтобы торговать здесь, нам надо либо увеличить вдвое цену пучков, либо же перевязывать их наново. — И сидеть здесь с этой колбою двое суток? Нас такая перспектива не устраивает. Да и стыдно предла- гать людям десять колбинок за пять рублей. Пять ру- блей − стоимость булки хлеба − очень весомая цена. А поэтому и считаем, что пучки должны соответствовать потребительской стоимости. В возникшую перебранку втягиваются колбишники и покупатели. Правда на моей стороне. В ряду прочего узнаю, что продавцы сами в тайге алтайской колбу не заготавливают, а покупают ее оптом у алтайцев, как и у приезжих из Барзаса электричкой, по низкой цене. Потом перевязывают пучки наново, а так как все знают друг друга, то и объем пучка у них получается единым, и цену на пучки они здесь одну устанавливают. А вот мы, самозванцы, со своими пучками им не подходим. Но и нам находиться рядом с такими торгашами зазо- рно. Мы собираемся отчаливать. Купивший у нас три пучка колбы крупный мужчина замахивается пучка- ми на ругающегося «алтайца» и обещает набить тому рожу. Мы успокаиваем его: город большой, в другом 257

Валентин Роков месте нас по-другому встретят. Решили ехать на рынок у кинотеатра «Юбилейный». Янка не против: она уже съела свою мороженку и занятая зеленым бантиком, подаренным красивой девушкой, с интересом глядится в троллейбусное окно. На рынке толкается народу много. Но торговать на его территории колбой нельзя. Охрана гонит нас за пя- тидесятиметровый рубеж. На некотором отдалении от ворот рынка мы быстро обживаемся. На принесенный мною картонный ящик жена выкладывает колбу, и вот уже приостанавливаются подходящие к базару люди. Интересуются ценой. Как-то уважительно взвешивают пучок на ладони и раскошеливаются. Исходя из этого, я начал прикидывать и подсчитывать. Хотелось опре- делить, через какое время наши рюкзаки опустеют. За- вершиться моим приблизительным хотя бы подсчетам не дала промелькнувшая в голове мысль: а почему бы не сократить время, самому занявшись распродажей на соседней улице? Озвучиваю свою ценную мысль Наташе, укладываю в пакет десяток пучков и переби- раюсь на улицу Гагарина. Остановка автобуса. Напро- тив − парк культуры и отдыха с возвышающимся над ним колесом обозрения, на котором и я бывалочи в детстве катался. Место отличное. Здесь не рынок, люди не суетятся. Да и не так уж и много их здесь прогулива- ется. Но, думаю, на мою-то колбу их должно хватить: в соседних зданиях − магазины, где торгуют промышлен- ными товарами и продуктами, опять же остановка при- сутствует рядом. А еще чем хорошо здесь: на остановке то две лавочки есть! И посидеть можно. Это, по всем показателям подходящее для торговли местечко, оказывается давно уже облюбовано прожи- вающими невдалеке старушками: совсем рядом здесь 258

 частный сектор. У старушек этих на грядках в огородах да в мичуринских садах уже много чего проклюнулось. Приходят они сюда со своими стульчиками. Продают зеленый лучок, укропчик и жареные семечки. А кто-то уже и редиску надергал: вон она красуется на ящичке, мелковатая, правда, но очень уж привлекательная. Хо- зяйка любой из квартир соседних многоэтажных домов может всегда прикупить здесь что-то к столу. Базарчик при остановке для нее удобен. Удобен он и для пас- сажиров. Они ежеминутно прибывают на остановку, и, мимоходом, прикупают для себя у бабулек этих пригля- нувшуюся им зелень. Подхожу поближе. Здороваюсь с торгующими зеленой снедью. Они отвечают, заинтере- сованно разглядывая меня. У бабулек сегодня колбы нет, поэтому я для них не конкурент. Потеснившись, они принимают меня в свое сословие. Теперь я тоже купец. Сижу, наблюдаю за сну- ющими в разные стороны прохожими и по манерам и обличию их высчитываю, вернее стараюсь отгадать своего покупателя. Хотя бы первого, чтобы «размо- чил» мою десяточку. Но что-то он долго не появляется. Бабушки это подмечают. Та, что поближе, с бледными пучками раннего лука, укропа и крупной прошлогод- ней свеклой, сочувственно вздыхает: припозднился ты, милок. На колбу сезон кончился. Неделю назад ее из рук выхватывали. Впрочем, посиди еще − разрешает. — У тебя пучки хорошие. Найдутся ещё на них по- купатели. А что мне остается делать? Буду сидеть. Стыдно воз- вращаться с полным пакетом. Да и трудов жаль: напря- мик по тайге продирался, всякой колбинке кланялся да еще потом из этой всякой ту, что попригляднее, вы- бирал. А попробуй собрать столько колбы, если мошка 259

Валентин Роков глаза ест, комарье кровожадное руки и шею жалит, а за шиворот клещи забраться норовят. Работа не работа, но и не особое удовольствие. Намучаешься изрядно, пока рюкзак колбой набьешь. И плутать по тайге при- ходилось, в кровь ноги сбивал не раз, в дождь, бывало, намокнешь до ниточки. А как в зной умываешься солё- ным потом? − серьезное это дело −тайга! Кто сам за колбой блукал, тот знает ей цену. И вы- кладывает за это аппетитное растеньице запрашивае- мое, не торгуясь. Кто же не знает, кочевряжится: мол, сезон отошел, задеревенела она. А какое задеревенела? Начало июня еще только! При тех дождях, что сейчас льют по утрам, колба про- стоит зеленой в соку до конца лета. Не отошел сезон колбе еще. Напраслину бабка возводит. Разглядываю свой товар, с хрустом надламываю колбину потолще, убеждая напористую молодую женщину, желающую сэ- кономить на моем пучке .Ей хочется купить подешевле. По ее мнению, напрасно я упираюсь, ведь задешево колба мне досталась. Вон ее сколько по тайге растет! Всех и затрат на нее − лишь проезд на автобусе. Да и поздновато я со своею снедью здесь появился. Негод- ная колба, поди, и, не доверяя моему действию, она са- молично выбирает колбину потолще и медленно над- ламывает ее. Как на грех, стебель лишь гнется колесом, но не ломается и она, торжествующе хмыкнув, кладет колбинку и отходит. Я подхватываю «предательницу» и резким движением с легкостью ломаю и в сердцах бросаю в урну. Плохой из меня продавец! Видел же, как это делают грузины. Ту же алтайскую колбу четы- рехдневной давности,распушив ей листья, подносят к глазам красавиц − так величают они всех подряд по- купательниц и говорят: смотри, какая зеленая, смотри, 260

 какая сочная, а пахнет каке! Купи, купи, не уходи пу- стой, купи хотя б один! Сама поешь, угостишь кого − благодарить будут. Вай, вай, как вкусно!− И ведь берут у них, с улыбочками берут, хотя пучки те были в два раза тоньше моих. Что ни говори, но продавцом, похоже, ро- диться надо. Джигит без коня не джигит, продавец же и с пучком колбы в руках продавцом смотрится. А вот я не смотрюсь. С чего бы это, я ведь такой, как и все? Страна поставлена на рельсы предпринимательства, и, вроде, как каждый россиянин должен теперь торговать, либо дело другое свое открывать. Но это, если у тебя за пазухой что-то припрятано, приватизировано, от пи- рога общего отхвачено. А если нет ничего, какое дело тогда можно открыть? С нашими-то капиталами колбой промышлять и то в тягость. Предугадываю ответное: не можете? − Ваши пробле- мы. Сколько равнодушия и безжалостности вмещено в эту короткую до неприличия фразу! И ею пользуются даже кондукторши! Но я готов спорить до посинения: разве только мои это проблемы, которые сейчас в Рос- сии решает едва не каждый, с невероятным трудом преодолевая препятствия, возведенные к бывшему его, показному хотя бы, но благополучию? Взять хотя бы коробейников, в роли которых я сейчас выступаю: у нас давно уничтожили их на корню. Нас учили: быть инициативным в области приобретения и накопления собственности −это противоестественно общечелове- ческим понятиям. За тебя, меня, ее думали и принима- ли решения вышестоящие маразматики. Они вели тебя за руку в светлое будущее. И вот − привели. Но, похоже, не туда мы попали, где хотели бы оказаться. По край- ней мере, так именно думаю я. 261

Валентин Роков К одной из бабулек подошла дочь, принесла два ве- дра картошки − семейный подряд, по всей видимости. Тотчас возле картошки выстроились трое покупателей. Интересно: как они поделят между собою два ведра? Оказалось очень даже просто: первой покупательнице картошка показалась дряблой и мелкой. За десятку бы купила ведро, но никак не за пятьдесят рублей. Вторая покупательница попросила подождать: надо сбегать домой за мешочком. Третий − мужчина при галстуке, приказал бабульке ссыпать оба ведра в свою сумку, расплатился. Взял еще у нее укропчик, у меня два пуч- ка колбы и, подмигнув нам, понес товар к припарко- ванной рядом «Тойоте». — Бабушка, − с подковыркой обращаюсь я к осчаст- ливленной продавщице. — А как же та женщина, которой вы пообещали по- придержать для нее ведерочко? — Сиди уж, защитник, улыбается та.− Это еще вила- ми по воде писано, придет ли она... А тут дело верное. Сразу и обналичился товар. Да и знаю я таких: нуждайся она в картошке, нашла бы куда ссыпать. И я улыбаюсь сам себе: в ее ответе тот же смысл − это ваши проблемы и решайте их сами. После того мужчины я воспрянул духом. На жен- щин, как покупательниц, я уже не надеюсь. Спрашива- ют: «Сколько?» Говорю – «пять». И смотрю в сторону. В пустопорожние разговоры не вступаю. Гордость по- казываю. Кому надо и так возьмет. Без трепа. Похоже, мое предубеждение к женщинам отражается на лице. Колбу берут исключительно мужчины. Уже продал пять пучков. От остановки вразвалочку к нашему ряду идет сорокалетний мужичок с наколками на руках. Бравый. 262

 Поскольку выпимши. Видимо, знает бабушек, потому что со всеми здоровается и беззлобно ругается. Обра- щается ко мне и разъясняет ситуацию: не хватило на закуску и, если я человек, к чужому горю восприимчи- вый, то, наверное, не пожалею для него пары колбинок. Смеюсь и даю пять. Подходит парочка, лица у обоих не первой свеже- сти, очень уж согласованы их действия и настроение. Он зависает над колбой и тычет пальцем в плоскую грудь спутницы: зажарим? Она: с яйцами? Я это умею. Пальчики оближешь. Вмешиваюсь: если еще и карто- шечки туда добавить. — Разве можно? — Еще как! Только масла растительного не пожа- лейте. — два часа на исходе, и я почти все продал. Не поч- ти, а все: соседка-бабуля, оказывается, тоже решила вернуться домой с пучком колбы. —Так на нее сезон уже вышел? — Ничо- о, я не себе − старому, он любит, пускай по- балуется. Прощаюсь с бабульками и возвращаюсь к рынку. В кармане полста рублей. На них можно прожить нор- мально два дня. Весомый вклад, даже если ничего уже продать не придется. По причине закрытия рынка мои женщины притули- лись перед выходом − охрана разрешила. На рюкзаке последние пять пучков. Управились с ними за полчаса. Свободны! Продукты закупим в Березовском, а сейчас надо Янке сметанку. Желательно 15-процентную. Сме- тану дочка очень любит. Она ее уже называет «тана» и предпочитает даже сладким конфетам. Находим сме- тану, кормим дочурку в зеленом дворике на скамейке. 263

Валентин Роков Теперь она не голодная. Смеется, когда я облизываю с рычанием ее замазанную сметаной мордашку. И я смеюсь, и Наташа. Затем я усаживаю дочку на плечи поверх опустевшего рюкзака. Подхватываю в руки сло- женную коляску, и мы трогаемся к вокзалу. Оттого, что у нас сегодня все так хорошо получи- лось, жена сияет. Я, наверное, тоже. И встречные улы- баются нам. На автобусной остановке интеллигентного вида мужчина, шутливо склонив обсыпанную серебром голову перед принцессой на моих плечах, вручил ей шоколадную плитку и, уже обращаясь к нам, произнес: «Всегда любите так друг друга. Это большое счастье − любить кого-то.» Я полностью с ним согласен. А как же без этого? Я считаю себя счастливым: у меня есть кого любить − кра- сивая жена и две дочки. А этого так много! Не правда ли? Безденежье, настигшее нас, мы переживем, обяза- ны пережить! Осилим, потому что любим друг друга. И если уж разбираться по-настоящему, то слово- сочетание «ваши проблемы» не столь и обидно: эти проблемы, действительно, наши. Решает их каждый по-своему. Решим в конце-то концов и мы. На то мы и взрослые. 264

 Михаил Войтович г.Владивосток, Приморский край, Россия Экзистенциализм (От рождения до смерти) Из темноты, немой, смотришь на мир - Чужой, полный враждебных глаз, Одинокий гость, посланник далеких планет: Невыносимой болью пронизан, раним Нагой, сумма еще бессмысленные масс, Делаешь первый шаг в этот свет. 265

Михаил Войтович Он принимает тебя, гремя погремушкой чудес — Родители, вкусная пища, уютный дом, Осмысленных фраз стройная череда… Луна над рекой, тихий таинственный лес, Небо то солнцем смеется, то плачет дождем, И ты — как форма воды и передачи тепла. Годы идут, и ты уже похож на всех остальных — Не помнишь, кто, зачем и откуда пришел, Выстроил стены, привязанностями оброс. Между прутьев клетки в координатах земных Бьешься израненной птицей-душой, Почти забывшей дрожь и мерцание звезд. Любая мечта здесь заранее обречена Умереть и разбиться о торчащие вкось углы Всего, что может фиксировать взгляд — Семейная лодка, работа, дети, жена, Одежда жизни, чьи размеры всегда малы, Но как ни проси, ее никогда не примут назад. Замкнутый круг. Того, что сделано — не вернешь, Мнилось великим стать, поднять большую волну, Казалось, вот-вот ухватишь удачу за хвост; Но цена обязательствам оказалась — грош И слишком высокой — плата за жизнь в плену, А ты ничего не смог, ничего в этот мир не принес. И вот черта, которую даже ждал. За ней не видать ни черта, лучше идти слепым, Последние капли роли — до дна, до конца… Равнодушное солнце тысячью острых жал Выжигает остаток пути, расчищая его молодым, И ты уже слышишь тихий шепот отца. 266

 Ты боишься, ты, как и вначале, лишен опор. Все иллюзии рассыпались в пыль и прах — Остывающий пепел души в костровище снов, Яд сочится из всех щелей и раскрытых пор. Нутро до самых глубин пробирает страх, Но чтобы снова зажечь огонь, нет ни спичек, ни дров Опять один перед слепящим блеском небес, Но чувствуешь — где-то там, вне границ и времен, Где разматываются вселенных клубки размером с кулак, Тебя ждет любое из мириадов чудесных незанятых мест, И с бесконечной, непознаваемой мудростью сморит Он — Все остается с тобой и в тебе. Пусть будет так… Школьный дневник Дрожа, предчувствием томим, Листаю сзади наперед Наивный школьный свой дневник — Запечатлен в нем каждый миг, Как сладок этот детства дым, Где столько лет вмещает год. Уроки знаний и добра Впитали губкою сухой, Вобрали детским естеством, Горячим дружеским родством — Неповторимая пора Все возместила нам с лихвой! 267

Михаил Войтович Вот выпускной, улыбок свет, Учителя, цветы в руках — Смех и веселье без границ, Сиянье глаз и свежих лиц, Зарницы будущих побед И солнце в белых облаках. История, литература, труд, Родной язык и цифр бег. Писатели — немой укор, Ведут свой бесконечный спор О глубине сибирских руд. И кто же это — человек? Румянец алый на щеках, Соседки быстрый острый взгляд: В глазах — незаданный вопрос, И перекинут зыбкий мост, Душа летит на всех парах — Запретный плод, манящий сад, А поцелуй, как сладкий мед, Не надо клятв, не нужно слов! Все в этом миге навсегда! В живой воде — осколки льда, Мы одолели этот брод — Ты где сейчас, моя любовь? А вот и самый первый класс: Испуг и радость, дождь и дрожь, Звонок звенит — путевка в свет, Длиною в жизнь один ответ: Пусть этот мир запомнит нас, Отвергнет страх, отвадит ложь. 268

 Захлопнул школьный я альбом, На город опустилась мгла, Луна мерцала в небесах, Шкала на внутренних весах… Я помню дивный этот звон, Как эхо давнего тепла Молодость VS старость Богатство непрожитых лет Против клада накопленной мудрости: Если б молодость знала, если б старость могла… Одни, приходя и смеясь, зажигают свет, Сознательно ищут трудности, Другие ждут, когда на землю опустится мгла. Молодые несут смерть другим И спешат к встрече с ней неустанно, Их религия — кровь, их молитва – война Старики так завидуют им, Что не вышло уйти слишком рано И не видеть, как падает с глаз пелена, Как меняются принципы и устои, Как вбивается в мякоть их веры заточенный кол. Бег на месте — пустая забава. Потускнели на лацканах звезды уставших героев, Ждет в столе вороненый начищенный ствол — Лекарство против любой отравы. 269

Михаил Войтович Как их дети мешают с болью любовь, Не познав ни того, ни другого, Отвергая бесплатно полученный дар. Наполняется чаша души до краев… Вытесняя надежду из сердца сосуда пустого, Заливая еще не успевший потухнуть пожар Жизнь с годами — как острый направленный луч, Что скользит по поверхности канувших дней! Юность — тупик в перекрестке времен Этот миг, как и прожитый век, текуч… Среди жухлой травы, плеска волн и пыльных полей Снится им один летаргический сон. Ностальгия Серпа и молота империя Переживала свой закат, Но в нас, наивных, еще верила — Стоящих дружно ровно в ряд. На шеях галстуки полощутся, Словно знамёна на ветру, Горит костер в зеленой рощице, Открыв во времени дыру. Оттуда смотрим в день сегодняшний, Клянемся в верности стране, А сами, как щенок нашкодивший, Всё ищем что-то в стороне — Битлов тайком с восторгом слушаем, Читаем Маркеса взахлёб, Братаясь родственными душами, Влюбленными в родной народ. Юны, чисты были и искренни, 270

 Мечтали в космос полететь, Промчаться бешеными искрами, Звездою вспыхнуть и сгореть. Но раскидала судьба щепками По разным мусорным углам, Мостим свой путь мечтами тщетными Во власти ежедневных драм. А ностальгия всё настойчивей Стучится в души и сердца — Нам новый дивный мир пророчили За занавесом из свинца. В той жутко-праздничной утопии Росли подстриженной травой, Потом с оборванными стропами Упали камнем в мир чужой — Но всё же только там, в объятиях От всех закрытых берегов Себя мы чувствовали братьями, Без пафоса и громких слов… Между мирами Игнат был всю жизнь между мирами. Двумя – Нашим, и Тем, хотя, как он говорил нам, двенадцатилетним па- цанам, их было несоизмеримо больше. Сверкающими бриллиантовыми гроздьями они рассыпались по про- сторам и измерениям бесконечного космоса, пределы которого ограничивались для нашей скудной фантазии первым полетом Юрия Гагарина и сомнительной вы- садкой американцев на луну. Но это было чистое свя- тое время — мы еще не желали ни денег, ни женщин, ни искусственных стимуляторов сознания, искренне меч- 271

Михаил Войтович тали принести пользу миру, сделать сегодня что-то хо- рошее для завтра и остро нуждались в направляющей руке. А Игнат, слесарь-сантехник из ЖЭУ №5 и по со- вместительству дзен-буддист пятого района, гуру убо- гих и нищих, обучал всех маргиналов и опустившихся людей заглянуть внутрь себя и в него же упасть как можно глубже. Он не был ни гомосексуалистом, ни извращенцем, и, самое интересное, он не казался человеком из пло- ти и крови. Какое-то инфернальное зеленоватое обла- ко постоянно окутывала его сгорбленную хромающую фигуру. Мы верили ему, когда он говорил, что свобод- но шагает между мирами, и только ему открывается, чертит свой трансцендентный путь тонкая линия вдоль призрачных вселенных. А иногда линия становилась толщиной в палец, и он падал в эту кроличья нору, сут- ками блуждая в запутанном лабиринте лихорадочно сияющего подсознания. В мире, забывшем магическое оперирование реальностью, это выражалось в разби- тии полупустых водочных бутылок о подоконник, а иногда и о собственную голову с надрывными крика- ми загадочных индийских мантр «Ом» и «Так». Только впоследствии многие из нас узнали это русское вопло- щение вечных восточных истин, обращенное к ближ- нему, т.е. к соседке: т…ОМ… …черпАК!. . . Мы, подростки, с незамутненным детским воспри- ятием беспощадного холодного мира денег и греха, с опять же детским стремлением к романтике пыльных дорог и бескрайних полей, ему верили. Только сейчас, добравшись до середины своей не очень сознатель- ной жизни, я вспоминаю, с каким упоением он сжи- гал сотворенное из сгнивших матрасов, полусгоревших стульев и использованных по прямому назначению в 272

 сортире книг чучело своего бывшего сокурсника по ли- тературному институту им. А.М. Горького Виктора Пеле- вина. Только сейчас я отчетливо представляю, с каким душевным жаром он предавал огню Мураками, Мисиму и Мамлеева, вырезая из сборников Денежкиной только ему понятные купюры. Сам Игнат писал странные стихи, напоминавшие наполовину рифмованные японские хокку с частушеч- ной ритмикой, обильно приправленные родным наци- ональным колоритом. Он аккуратно и дисциплиниро- ванно записывал их на свободных полях популярного в СССР журнала «Атеистические чтения», предлагав- шего неизбалованному советскому читателю ценные сведения о житии раннехристианских мучеников. Вир- ши эти звучали примерно так: Я с утра читал Есенину/ Маркса, Энгельса и Ленина/Облетели листья черемухи на заднем дворе… Он НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛ ТАМ. Там, где никто из нас, живых, больше не был. В нем гармонично уживались абсолютно разные ипостаси — беспомощный наивный Идальго, Рыцарь пе- чального образа окраинных новостроек и отчаянно ли- хой флибустьер, тонкий ценитель изящной словесности и крепкий знаток сочного русского мата… Все чаще Иг- нат возвращался из своих метафизических странствий опустошенным и вялым, поддерживая жизнь дряхлею- щего тела водочной амброзией, которая на недолгое время зажигала искру свободного неунывающего духа. А мы, дети интеллигентов, грязных дворов и заплеван- ных подъездов со всеми их жестокими правилами жад- но пытали Игната идиотскими вопросами, типа: «Как нам туда попасть? И что нужно взять с собой?». Конеч- но, он не был ни мессией, ни пророком. Он, в лучших 273

Михаил Войтович традициях глубоко им уважаемого адепта внутреннего туризма Венечки Ерофеева выпивал каждый час своего светлого бытия не более 70-75 граммов любого спир- тосодержащего напитка. И все. И шел. Еще за одной порцией иллюзии для себя и сладкого суррогата для нас в ближайшую «избушку» —- коммерческий ларек. Проваливался то в Наш мир мертвецким сном пьяного слесаря, то в Тот, великим царем неземного царства. И мы, лишенные тогда откровений Бхагавадгиты, Каста- неды и изумрудной пустоты библейских персонажей, воспринимавшие окружающее пространство не иначе, как стартовую площадку для сверкающих и устремлен- ных в будущее ракет с бумажными крыльями, видели Игната совсем другим. Он как бы расплывался в тумане своей правой по- ловины лица, изуродованной в Афгане, и жил, несмотря на пьянство, левой, улыбавшейся веселой бесшабаш- ностью вечно лукавого Лешего. В каждой помойке он видел благоухающую цветочную клумбу, а в каждом, даже самом тщедушном и скудоумном из нас — вели- кого воина и поэта. Он утверждал, что настоящий муж- чина должен уметь делать только две вещи — писать стихи и стрелять, желательно из тугого, сделанного сво- ими руками лука по неодушевленным мишеням. Может быть, многим этого не понять, но он был тысячу раз прав, никогда не оскорбляя прямо ни одно из живущих существ и не причиняя им ни малейшего вреда. Наверно, в какой-то мере Игнат заменил мне отца, которого я потерял во втором классе — он ушел не из семьи, а из жизни вследствие халатности врачей. Не погиб на войне, не утонул в дальнем морском похо- де, а мучительно умирал в военном госпитале от дыр- ки в пищеводе после элементарной процедуры ФГДС, 274

 проделанной глубоко пожилым доктором трясущимися от деменции руками. Талантливый инженер-гидроаку- стик, суровый и требовательный офицер-подводник, неисправимый романтик, непьющий любящий муж и нежный заботливый родитель, он был слишком совер- шенным для этого мира. Я не умею и сотой доли того, что умел отец. Мало того, что он блестяще разбирался в сложнейшей электронной начинке эхолокационных систем современных атомоходов — мог сделать ремонт, починить сантехнику, электричество, автомобиль и ча- совой механизм, виртуозно сконструировать корабль внутри стеклянной бутылки, построить шикарный дво- рец из обычных спичек, сотворить кулинарный шедевр, управляться с любой военной техникой, ориентиро- ваться по звездам, задерживать дыхание под водой на пять минут, голодать сорок дней, и еще многое, многое другое. Видимо, в невольном сравнении с отцом Игнат пле- нил меня своим минимализмом требований по отно- шению к окружающему пространству, людям и высшим силам. Он считал, что Вселенной абсолютно все равно, чем ты займешь свою жизнь — будешь вытаскивать из огня соплеменников, лечить страждущих или целыми днями плевать в потолок, медитируя и размышляя о судьбах мироздания. Он вообще был сторонником фи- лософии недеяния, безмолвия ума и смиренно шел пу- тем дао, полагая его высшей ценностью человеческого бытия. Его любимым словом было сакральное русское «ничего», способное в зависимости от ситуации и ин- тонации выразить всю гамму чувств - от сдержанного одобрения, похвалы и утешения до исчерпывающего описания Великого Ничто, куда устремлены все наши неосознанные помыслы. 275

Михаил Войтович А однажды Игнат влюбился. В день пятидесятилетия в сумрачной глубине своего треснувшего зеркала он увидел чудесное лицо с нежными чертами припухше- го лица и накрашенными сиреневой тушью ресницами. Лик Мадонны и Прекрасной Дамы. Эта любовь длилась целую весну, заставляя трепыхаться от животного сча- стья безымянных котов и даря оргазмы обделенным женщинам первых этажей новостроек. Конечно, лю- бовь ушла. Ушли и мы. Прямая зеленая изгородь из винных бутылок с длин- ными горлышками у кладбищенской ограды, ведущей к нему. Блики ноябрьского солнца на ржавчине прутьев. Корявые буквы на облитой кошачьей мочой покосив- шейся табличке. И протяжный стон, который давит на уши, заставляя вернуться в детство и почувствовать себя по-настоящему счастливым. Это немало. Опять же потом, спустя выброшенные на свалку годы, я понял, что он настежь распахивал каждое кри- вое окно операционной системы Windows, спускался по трапу самолета нетвердой походкой вечно пьяно- го президента и подмигивал голографическим глазом водки «Распутин», на дне которого плескалась вся го- речь этого мира. Прошло какое-то время, и я понял, что ошибался. А может быть, я просто стал взрослым. 276

 Юлия Высоцкая г. Краков, Польша Ветка липы Нынче на рассвете детским криком Будет Нэсский хутор потрясён. Эту жизнь покину я, как Линдгрен, Но войду в неё, как Эрикссон. Жаждет мир волшебной шведской сказки. Вдох — и наречёт меня семья Астрид — это «страсть» по-скандинавски. Страсть к литературе — это я! 277

Юлия Высоцкая Попишу! Погрезжу! Помечтаю! А пока — мой жизненный дебют! Жадно вместе с воздухом глотаю Ароматы детства в Виммербю. Город пахнет плюшками с корицей. Догорает осень за окном. Видно, всё же здорово родиться В скандинавском девятьсот седьмом. *** Подрастаю. Что для счастья нужно? Старший брат. Две младшие сестры. Мама-папа. Искренняя дружба. Красный дом. И магия игры! Я смеюсь — и все вокруг смеются! Милые, блаженные года! Мы играем до потери пульса, Веруя, что это навсегда. Полон мир лишь самых добрых взрослых. Всюду радость, жизнь, тепло и свет. Детство мне бросает: «Хейсан-Хопсан!» «Хейсан-Хопсан!» — я кричу в ответ. Крепну. С восхитительным задором Забавляюсь, медленно ползя По мосткам, по крышам, по заборам… Кто сказал, что девочкам нельзя? 278

 Лазаю — а вы вот так смогли бы? На верхушки высочайших крон, Ведь по-шведски «Линдгрен» — ветка липы. (Правда я пока что — Эрикссон). Раз — и жизнь сияет в новых красках: От фантазий книжных без ума, Растворяюсь в старых детских сказках. Сочиняю новые сама. Мастерство шлифую в каждой фразе. Подбираю бисер точных слов. И зовут меня ребята в классе Виммербюнской Сельмой Лагерлёф... *** Юность. Как мне кажется, в расцвете Сил своих тружусь, пером скользя. Мне шестнадцать. Я пишу в газете. Кто сказал, что девушкам нельзя? Женщины — лишь мамы и супруги? Ха! Ещё планету потрясём! С вызовом ношу мужские брюки. С вызовом стригусь а-ля гарсон. Низвожу, шалю и курощаю! В дуракавалянье вижу толк! В знак протеста миру сообщаю: Трепещи! Приходит женский полк! Фру и фрёкен сможет! Приживётся! Дамских действий близится черёд! Берегись!.. Но мир не бережётся. И меня совсем не бережёт… 279

Юлия Высоцкая *** Сердце, как химический реактор, Замечает: «Вот! Он, Астрид! Он! Посмотри: герр Блумберг! Твой редактор! Ах, как статен, весел и умён! И талантлив! И упитан в меру! Вот мужчины лучший экспонат!» Разум шепчет: «Не втянись в аферу! Да, красив! Да, статен! Но... женат». Только кто же слышит в восемнадцать Тихий глас рассудка своего? Не могу, не смею сомневаться! В омут! Не удержит ничего! Отдаюсь без страха и опаски, Что отвергнут город и семья. Астрид — это «страсть» по-скандинавски. С именем не в силах спорить я... *** Тороплюсь к вокзалу на рассвете Новый путь пугает. . . Но вперёд! Скоро будет каждому заметен Странно округлившийся живот. Убегу! От сплетен! От позора! Будет лучше в обществе другом. Два свистка. . . Ну вот. Теперь так скоро Встретит Астрид сказочный Стокгольм. 280

 Выхожу. Но меркнет блеск Стокгольма… Таю на платформенном плато. Столько встреч — и как же это больно — Лишь меня не ищет здесь никто. Я как плот, что к скалам штормом пригнан. Завываю с ветром в унисон: «Будет мир добрее к Астрид Линдгрен! Только я пока что Эрикссон…» Я иду — и всюду лишь ухмылки! Каждый взгляд приветлив, как топор! Хоть бы джинн мелькнул в пивной бутылке Или прожужжал вдали мотор... Что со мной?... Не в силах сделать шага, Замираю с плачем у крыльца Беглым Мио, Расмусом-бродягой, Рыжей крошкой Пеппи без отца. Город спорит рыком парохода: «Встань! Иди! Слезу с щеки сгони! Дерзость? Равноправие? Свобода? Что же ты рыдаешь — вот они!» *** Принимай Стокгольм меня-простушку! Шумно? Многолюдно? Ну и пусть! Не сдаюсь. Снимаю комнатушку. Хитрой стенографии учусь. Стало легче? Нет, не в полной мере. Буду ль снова счастлива? Бог весть! У меня последние пять эре. Сесть на них в трамвай или поесть? 281

Юлия Высоцкая Еду на трамвае. Вся в тревоге. Вся, как тетива, напряжена. Как несносно отекают ноги! Как болит усталая спина! Прихожу на курсы с жалким видом, Думая: «Пройди, мой страшный сон! Будет жизнь добрее к Астрид Линдгрен. Только я пока что Эрикссон». *** Пароход. Сомненья. Копенгаген. Ждёт дитя приёмная семья. Роды. . . Мальчик. Ларс. Возня. Бумаги. У дверей — в слезах — и он, и я. Лассе плачет жалобно и тонко. И от крика я схожу с ума: Как сумею прокормить ребёнка, Если голодаю я сама? Как себя заставить попрощаться? Как ему потом меня прощать? Как уйти, чтоб снова возвращаться, Если обещала навещать? Пароход. В нём мыслями упрямо Я себя терзаю в тишине: «Первый шаг и обращенье «мама» Будут адресованы не мне ...» 282

 *** Существую. Здесь другой бы умер. В месяц получаю по грошу. Лишь одна отрада — брат мой Гуннар Понимает. Я ему пишу, Что живу в неласке, в неуюте, Что и дом, и деньги — всё взаймы… Есть соседка. Дочь её в приюте. С нею по несчастью сёстры мы. В Копенгаген езжу я, но редко. Вдруг — свершилось. И на третий год Между дел бросает мне соседка, Что к малышке больше не придёт. Что не так в проклятом мире этом? Быстро — непреклонна и пряма — Покупаю в лавочке конфеты И бегу к трёхлетней Бритт сама. Прихожу. Вам этот вид неведом… Тридцать пар бездонно-грустных глаз. Решено! Бросаю всё и еду! Жди меня, мой бедный крошка-Ларс! *** Но датчанку сын не отпускает. И меня не может он признать. Для него не я, а та, другая — Близкая со дня рожденья мать. 283

Юлия Высоцкая Ну, не плачь, не рви мне сердце, мальчик, О своём младенчестве скорбя! Что поделать? Травма, но иначе Не сумею, не прощу себя. *** Всё. Наверно, больше мир не страшен? Я устала с жизнью воевать… Но сухой надрывный детский кашель Сотрясает старую кровать. Воздух снова ужасом пропитан. Как вернуть спокойный тихий сон? Будет мир добрей к семейству Линдгрен, Но пока мы оба — Эрикссон. Что мне сделать, чтоб про боль забыл он? Как уснуть несчастью вопреки ? Слушай, Лассе, слушай: жили-были… В тридесятом царстве... у реки... Видно, перед детством я в ответе, Если к сказкам чувствую призыв. Стань же радость всех ребят на свете Искупленьем Ларсовой слезы! Поправляйся, милый, поскорее! Можно, ты возьмёшь меня в друзья? Буду штурмовать с тобой деревья. Кто сказал, что женщинам нельзя? 284

 *** Сыну лучше. Жизнь, добрея, видно, С новой начинается строки. Делает начальник Стуре Линдгрен Предложенье сердца и руки. Соглашаюсь. Новый мир шикарен! Счастья слёз от мужа не тая, Я на свет рожаю дочку Карен. Крепнет и растёт моя семья. *** Дом — уборка — стирка — глажка — варка… Быт клещами сжал меня уже. Мы живём в тиши у Ваза-Парка На последнем пятом этаже. Здесь, бывает, я, порой устану, И тогда, прервав с хозяйством бой, Созерцаю крыши Вазастана, Представляя домик за трубой… *** Переезд. И мы на Далагатан. Рядом тот же старый Ваза-Парк, За окном фру Линдгрен ждут ребята, Ведь гуляю с ними я не так, Как другие мамы, со скамеек Наблюдая детскую игру, — Я под сенью липовых аллеек В ней сама участие беру. 285

Юлия Высоцкая *** Но приходит вьюга. Мёрзнут липы. На пороге сорок первый год. Отопленья нет. И в детской всхлипы. Карен — дочь — с кровати не встаёт. Воспаленье лёгких. У постели — Бледная — дежурю день и ночь. Голос крошки слышен еле-еле. Как её утешить? Чем помочь? Сочиняю про леса, про степи, Но сегодня слаб мой прежний слог… «Лучше, мама, расскажи... про Пеппи Длинный (это прозвище) чулок!» Пеппи? Лангструмп? Ах, как необычно! Как чудно и весело звучит! Слушай: есть забытый дом кирпичный… На подушке в нём... башмак торчит! Так ночует в этом доме Пэппи… У неё есть лошадь... и ещё… Обезьянка... в галстуке и кепи. И веснушки — в ширь обеих щёк.... Жар проходит. А вёселой сказке О лихой шалунье нет конца. У ребёнка веселеют глазки. Сходит тень с любимого лица. Вместе с Пеппи спорим-словоблудим, Скачем и хохочем от души. Карен вечно просит: вдруг забудем? Запиши-ка, мама, запиши! 286

 Видно так угодно ей и Богу. Выходя однажды в Ваза-Парк, Поскользнувшись, повреждаю ногу. Я в постели. И теперь мне как Скрасить мой досуг?.. А ну-ка, Карен, Принеси сюда большой блокнот! И карандаши! Тебе подарен Будет личный крепкий переплёт! Допишу, и с дочерью в беседе Я услышу: «Чудо-книга! Да! Но не уж-то остальные дети Не прочтут о Пеппи никогда?» Что поделать? Ладно, Карен, Ладно. Я бегу в редакцию, но — раз! Прямо, хладнокровно, беспощадно Мне дают решительный отказ. Мол, к чему веселье и проказы? Астрид, оглянись, война кругом! Не сдаюсь. Маршрут меняю сразу. Шаг — и я издательстве другом. Взглядом обведя меня серьёзным, Вдруг издатель отвечает: «Да!» В это время детям, да и взрослым Радости нужны, как никогда! Сорок пятый. В мир выходит Пеппи. А в моём блокноте — посмотри! В закорючках стенографной цепи Изливает душу Бритт Мари. 287

Юлия Высоцкая Вслед за ней — умён и вольнодумист — Резвое дитя во мне теша, Создаётся сыщик Калле Блумквист Росчерком лихим карандаша. Почему не ручки? Вы б сумели Лить чернила под таким углом? По привычке я пишу в постели, А не как другие, за столом. По утрам фиксирую, что снится. Вспоминая детство в Виммербю, Проживаю на своих страницах Годы в беззаботном Бюллербю. А потом, забыв мою квартиру, Намечаю новые пути — Езжу, как безумная, по миру С юной непоседливой Кати. Вместе с ней гуляю в Новом Свете, Посещаю Рим, Милан, Париж. Даль зовёт. Но также манит ветер С близлежащих вазастанских крыш. Совершаю мысленно полёты. Представляю каждый желобок. Заселяют новые блокноты Карлсон, Малыш и фрекен Бок. Дети рады, но отцы плюются: «Где нравоученья? В чём посыл?». . . Прочь мораль! Пускай мальцы смеются! Им и так нотаций ряд постыл! 288

 Ребятня, взрослея, слышит всюду: Нет! Нельзя! Не смей! Стыдись! Не так! Пусть ругают критики, но буду Против этих криков и атак! Заслоню от всех ремней и розог, Округлю постылые углы! Мне ль не знать, как больно в мире взрослых, Если вы отчаянно малы! Есть у крошек право, голос, мненье! Пусть же это будет им дано! Быть ребёнком — трудное уменье. С возрастом теряется оно. Будьте же блаженны, староверцы, Что, стезёй взросления пройдя, Сохранили в исступлённом сердце Прежнее ранимое дитя! Я сама так рано оперилась, Отправляясь в свой нелёгкий путь. Но теперь всё то, что не сложилось, В книгах наверстаю как-нибудь. Пусть же беззаботно, громогласно, Посылая старшим мой привет, Спорит Лотта с Улицей Горластой И шалят Мадикен с Лисабет! Пусть чудит Эмиль, а по соседству Рони укрощает дурачьё… В них играет краденое детство Сына Лассе и чуть-чуть моё! 289

Юлия Высоцкая Здесь средь взрослых жить порой немило, Но под остриём карандаша Беспризорник Боссе принцем Мио Скачет вдаль, на подвиги спеша! Как теперь не петь, не улыбаться, Если рядом книжные друзья: Мальчики, ранимые, как Лассе И девчонки — бойкие, как я! *** Всё пишу. И вот уже две трети Лет моих лелею сей досуг. Так проходит жизнь. Взрослеют дети. Умирает Стуре — мой супруг. С внуками крушу стереотипы: Дерзостью общественность разя, В Ваза-Парке лазаю на липы. Кто сказал, что бабушкам нельзя? Труд мой нынче признан и засчитан. Вклад в литературу привнесён. Жизнь добра к старушке Астрид Линдгрен — Бывшей бедолаге Эрикссон. И Стокгольм, что мною был оплакан, С радостью приводит мне друзей. В нём открылся чудный Юнибаккен — Мой волшебно-сказочный музей... 290

 Скоро мне и памятник построят. В честь мою планету назовут. Буду я не Астрид — Астероид! Чтут со мною детство. Радость чтут. Шлют награды, похвалой лаская: Статуэтки, кубки, ордена… Я ж их, железяками ругая, Ставлю, как подпорки, у окна. Кто-то скажет, что за это будет Стыдно, беспредельно стыдно мне… Нет! Ведь победителей не судят, Как теперь поют в моей стране. Нет, друзья, я не зазналась в звёздных Далях в непроглядной высоте: Для меня важней всех премий взрослых Письма от подростков и детей. Пишут потому, что, доверяя, Знают простодушно наперёд, Что и молодца, и разгильдяя Бабушка стокгольмская поймёт. Как не пожалеть, не приголубить Тех, о ком пою всю жизнь уже. Можно поседеть и обеззубеть, Но нельзя давать черстветь душе! 291

Юлия Высоцкая *** Слепну. Глохну. Были два инсульта. На дворе две тысячи второй. Старым пальцем глажу кнопки пульта: На экране каждый мой герой. Вот Эмиль. Вот Юнас. Вот Мадикен. Вот холмами скачет Мирамис… Скоро к ним прибудет Астрид Линдгрен За завесу жизненных кулис. Там, ещё не свыкшуюся с небом, Ждут меня у облачных озёр И семья, и старый Улле Хелльбум — Их отец (иначе режиссёр). *** Слышатся с моей постели хрипы. Приходя, заметил журналист: За окном дрожит на ветке липы В январе живой зелёный лист, Что, как я, не верит, не сдаётся Зимним вьюгам и ветрам седым… Но ему, увы, не удаётся Оставаться вечно молодым... 292

 *** Зелень за окном с последней рваной Ветки липы сыплется, кружа, А в окне к холмам Страны Желанной Отлетает девочка-душа. Может быть, дождём с небесной арки Я прольюсь, покинув мой зенит. И тогда к апрелю в Ваза-Парке Ветка липы тонко зазвенит. Не уйду! Не скроюсь! Не исчезну! Радость жизни снова принеся, В свежих листьях трепетно воскресну. Кто сказал, что умершим нельзя? Если затоскуете, ребята, В царстве зачерствевших взрослых глыб, Приходите, чтоб на Далагатан Слушать звон живых весенних лип! А пока, усилив с детством крепи, С двадцати бумажных шведских крон Просят хором рыженькая Пеппи И седая Линдгрен-Эрикссон: Взрослые, довольно ваших распрей, Вспомните, как были вы чисты! Ведь не зря ж для вас старушка Астрид Создала скрижали доброты! Если в вашей жизненной погоне Будет место липам и весне, Станет и уютней, и спокойней Миру, детству, творчеству. . . и мне. 293

Юлия Бизина Юлия Бизина г. Пенза, Россия Запятые Наша жизнь подобна временам года, Начиная с тёплого лета и беззаботных дней. Классики, площадки, друзья — свобода, Но от жары устаёшь и мечтаешь быть повзрослей. Резко меняется климат, становится холодно, А листики окрашиваются в тёмные цвета. Незнакомые ощущения, да и личность ещё не собрана, 294

 Думаю, дальше идти мне пора. Стукнуло 18: на кого поступать и где же учиться, Поиск квартиры и тяжёлые расставания. Как снег, проблем достаточно, можно остановиться, Но вот первые отношения, измены и недопонимания, А на носу уже сессия, постараюсь не сломиться. Прошло несколько лет: за столом муж, двое детей и родные, Я открыла компанию в центре Москвы. Но и на этих событиях стоят запятые, Готова дальше идти, пусть органы и полумертвы. Эх... тает снег, а под ним, как подснежники — внуки и внучки На лужайке бегают и шумно играют. Вот и всё. Унесли навсегда меня тучки, Но близкие люди человека любимого порой вспоминают... 295

Татьяна Старик Татьяна Старик Свердловская область Новолялинский район Поселок Лобва, Россия Зрелая осень Осень мокрой ладошкой бросает Капли холодные в наше окно, Мы с тобой вместе сидим на диване, И нам с тобой рядом хорошо и тепло. Все мы успели: грибочков набрали, Собрали большой урожай, Скоро выпадет снег, Он засыплет заботы. 296

 Вот до весны отдыхай и мечтай! Мечтай о поездках, об отдыхе летом, В гости внучат ожидай, Пусть дождик стучится, Пусть снег пролетает, Живи, отдыхай и стихи сочиняй. «Ласточкой», «Солнцем» меня называй. Новой чудесной весны ожидай! Одуванчики Одуванчики цветут Желтым цветом, Пахнут медом и весной — Скоро лето! Вот созреют семена, Поседеют, И поляны и луга Побелеют. Теплый летний ветерок Их приласкает. Семена на парашютах Полетают. Полетают, приземлятся, Где желают. И всю зиму о весне Промечтают. Ромашки на полянке Ромашки – балеринки, В пачки нарядились, Будто бы в балете, 297

Татьяна Старик В танце закружились. Ветерок их нежно Крутит и ласкает, То к земле наклонит, То стебелёк расправит… Тут бабочки порхают, На цветах качаются… Полянки украшают И танцем наслаждаются. У костра Сидим на берегу реки, Костёр горит, и мы печём печёнки, На скатерти горячий чай стоит, И бутерброды тут, а главное — «девчонки». Мы мигом собрались, приехали сюда И прихватили чудо настроение… Заботы и дела оставили пока, Мы отдыхаем – пьём вино и кушаем варенье. Осенний ветерок и — волны на реке, И рыбаки тут с удочкой гуляют. Надеются на «счастье», а пока От шума нашего на лодочке подальше уплывают. Весёлый смех «компании девчат» (а большинству уже за 60). Когда не знаю я, вот так же соберёмся Мы на природе посидеть и поболтать. А эти тёплые денёчки зимой мы будем часто вспоминать. 298

 Зима на Урале Наш уральский зимний лес Полон сказок и чудес. Сосны, кедры, пихты, ели Шубы белые надели… А кусты и пеньки — Меховые колпаки… И платочки-паутинки Принакинули былинки, А рябинки и осинки — Оренбургские косынки. Что-то вроде чудо-пледа Земля матушка надела. И вся в инее береза Ждет прихода Дед Мороза! Наступает Новый год, Рождество с собой ведет. Сказки праздничные ждет, Волшебство нам всё несет! В лунном свете всё сверкает, Днем на солнце всё играет… Тишины тут не бывает — Где-то птица пролетает, Свои песни распевает. Рядом белка пробегает, Снег с деревьев отряхает… Зайка скачет, мишка спит, Потихонечку храпит… Ребятишки проезжают, За собою оставляют Лыжный след, коньков узор И веселый разговор. 299

Александра Хворост Александра Хворост Россия, Московская обл., г. Балашиха Пауль Я жил во дворе старой библиотеки. Мне нравилось встречать и провожать посетителей. Когда ее закрыли, я остался один на всем белом свете. Пока однажды не встретил Пауля. Он был такой же старый, как и я, и такой же оди- нокий. — Не нужен ли тебе человек? — спросил он. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я пошел за ним. Март 300