привороты для дамы треф-9

ветви дикой яблони, с которой почему-то сыпались тусклые звезды… К вечеру у меня поднялась температура. Я почти не спал, но утром все-таки отправился в дубовую рощу. Я не знал точно, который был час, но Ивана пришлось ждать долго. – Извини, что опоздал, - сказал он, подойдя сзади, - не передумал? – Передумал, - сказал я, протягивая ему дедушкин дуэльный пистолет, - да и все равно ни пороха нет, ни пуль… И век не тот, и женщины другие… ПОСЛЕ СВАДЬБЫ Я выпил, но я все соображаю. Я знаю, что за окном – лето, а в холодильнике зима. Я не насилую природу – отпускаю ее на волю. Воля это как раз то, чего сам я не имею. Над моей постелью склонились «врачи» - художник, компьютерщик и банкир. Они мне сочувствуют. Хотят помочь. Я адвокат, но сейчас не могу защитить и мухи. 250

Консилиум постановил вколоть мне несколько кубиков снотворного. Они хотят, чтобы я уснул. Я им мешаю. Я им мешаю в собственном загородном доме. Почему бы в таком случае им меня не убить? Отобрали ключи от машины, потому что я, видите ли, будучи нетрезвым, выронил на асфальт водителя и оставил его умирать на асфальте. Во-первых, водитель не флейта, во- вторых, я выронил своего водителя, а в третьих, я его не бросил, а выпал следом, и теперь тело мое покрыто синяками. Водителю я хорошо заплатил. За те деньги, которые он от меня получил, можно отлить статую из бронзы, а у него всего лишь – рука в гипсе. Женщины любят цветы, но предпочитают, чтобы им дарили бриллиантовые вазы. И еще: желательно, чтобы розы были завернуты в норковую шубу. Я все понимаю: конечно, цветы могут простудиться и заболеть… – Эй, отдыхающие, - зову своих спасителей, едва открыв глаза, - спускайтесь к столу. Они разгорячены после купания в бассейне. От них пахнет моим любимым одеколоном. Мне не жалко стойких корпускул, но незваные эскулапы перебарщивают. Поинтересовался: « 251

А где Петр?» Впрочем, Петр всегда не там, где его ищут. Однажды он уехал на отдых в Турцию, а там случилось землетрясение. Кто-то из общих знакомых заволновался: «Такие жертвы, такие жертвы!.. Как бы с Петром чего не случилось…». Но Петр, чтобы вы знали, никогда не остановится в опасном районе, пока детально не изучит его сейсмографическую составляющую. Художник разлил по стаканам сомнительного вида «Гжелку». Отрава. Для протирки ягодиц она еще годится, но внутрь принимается с трудом. Водку я для приличия похвалил: не похвалишь – не пойдет. Компьютерщик пить отказался. Мы с художником выпили, и я поинтересовался: – Скажи, ты можешь изобразить на холсте тоску в чистом виде? Без фужеров. Без устриц. Без семги. Без одежды. Без… Тебе когда-нибудь хотелось успеть на самолет с перебитым крылом? А на мчащийся под откос поезд?.. Не помню, что он ответил. Кажется, сказал, что это уже было у супрематистов. Собственно, все уже было до нас… и после. 252

Я открыл окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. У соседей по даче играла музыка. Звучал вальс Мендельсона. И я подумал: «Где- то я совсем недавно уже слышал эту печальную мелодию». ОТЕЛЬ СНОПОВЯЗОВ. 1. ЗАБЛУДИВШИЕСЯ МУМИИ. Как это больно и невыносимо грустно оказаться в ином мире, в ином измерении, совершенно в незнакомом месте, рядом с посторонними людьми, которые не выказывают тебе лично никаких знаков внимания. Они и не враждебны, но и не дружественны. Они чужие. Они, как обиженные глухонемые, не слышат и не слушают. Ты идешь сквозь прозрачную стену равнодушия и безразличия. Ун успел прочитать на черном транспаранте надпись: «Общество сноповязов приветствует вас»! Десятиметровое полотнище с аршинными белыми буквами обхватывало периметр стола для заседаний. Скромные деревянные стулья с высокими спинками занимали господа в несуразных черных одеждах. Лохмотья даже 253

отдаленно не походили на цивильные костюмы. Помесь телогреек с солдатскими бушлатами, но еще более бесформенные и грязные. Чтобы тряпье, все же имеющее лацканы и полы, не волочилось по полу, для ношения их были предусмотрены кушаки, булавки и рыболовные крючки. Стол для заседаний был вынесен на сцену, и, похоже, предназначался для президиума. Сама же огромная зала, вмещала человек четыреста, но они спрессованной массой выстроились вдоль стен, и свободное пространство в центре зияло пустым черным квадратом. Люди стонали, кашляли друг другу в затылок, толкались, ежились, цеплялись за воздух, создавали ненужную давку: казалось, их отпугивает невидимая и чем-то опасная черта, проведенная прозрачным мелком на паркетном полу, и за нее нельзя было заступать. Ун никак не мог решиться подойти к кому- нибудь и расспросить о здешних порядках, о целях собрания, о месте, куда он попал, а еще лучше поинтересоваться, где тут выход. Он заметил, что на него поглядывают с нескрываемым раздражением, как на человека, 254

который путает элементарные правила, как если бы он оказался в храме с покрытой головой. Ун перешел в другое помещение, но и там - та же удручающая картина. Только само помещение меньше, а народу в нем больше. Помещение похоже и на убежище и на сиротскую трапезную. Гора немытых алюминиевых мисок. Горят свечи. Зловоние. Сутолока. Не протиснешься. Люди кашляют, чешутся, трутся друг о друга носами – согреваются таким образом что ли?.. И, видимо, ждут, когда для них накроют столы. И опять – по стеночке, только по стеночке. Никто ничего не говорит. Но в этом каменном кубе стоит како-то гул, действующий на нервы, и они у Уна начинают сдавать. Его охватывает паника, и он пытается найти выход из этого лабиринта. Ун вынужден орудовать локтями. Он движется наугад, и все более неприятной и гнетущей кажется ему эта почти загробная атмосфера вечной очереди в Никуда. Окруженный толпой опустившихся, прокаженных людей, - а у него уже появилось подозрение, что все эти ходячие мумии гниют заживо, - он чувствовал себя совершенно потерянным. 255

Все это походило на сон. Но сон можно оборвать криком, а Ун боялся использовать этот последний шанс: а вдруг это не сон, а прохождение неведомых судных врат, уж больно мрачно здесь для Поднебесья… И что странно – вокруг одни мужчины. Что это? Раздельное прохождение чистилища? Он пытался восстановить в памяти предыдущие события, чтобы понять, что же с ним произошло такого необыкновенного. Он отлично помнил всю свою жизнь вплоть до последнего дня, но вот последний ли это был день, определить было трудно. Будто и у него в памяти образовалась черта, за которую он не мог заступить. Чем дольше он искал выход, тем призрачней виделась цель. Комнаты уменьшались в размере, за дверью оказывалась новая дверь, свечи таяли, грозя все погрузить в одну нескончаемую ночь. И Ун решил вернуться в зал заседаний. Он вдруг поймал себя на мысли, что инстинктивно хочет слиться с толпой. Если в первые минуты он ощущал только замешательство, то теперь по коже бежал холодок страха. «Надо, - он себя будто уговаривал, - сначала все хорошенько 256

разузнать об этом дурацком обществе, а потом принимать решение, ведь и любопытно все- таки: что это за странное учреждение, чем тут занимаются все эти люди». И он отважился на рискованный поступок, поддавшись на увещевание призрака: «Не выделяйся, будь как все». И Ун сказал себе: «Хорошо». И он стал двигаться в обратном направлении, а по пути, как бы случайно, зацепился за чей-то плащ, который ему показался сносным. Затем он спровоцировал падение на пол. Свалив в борьбе запутавшегося в черных полах бедолагу, попытался завладеть его одеждой. Тот отчаянно сопротивлялся, но силы их были неравными. «Не спорь, - говорил Ун, - мой белый плащ и добротней и моднее. Я верну тебе его». Бедолага заплакал, затоптал плащ ногами, и, оставшись в одном драном свитере, затрясся, как в лихорадке, обхватил себя руками, точно боясь, что будет обобран до нитки. «Сказал же, что верну. У меня там, в кармане, деньги и плитка шоколада. Можешь взять себе. Я не разбойник. Отстань». Уну показалось странным, что их даже не попытались разнять, а, главное, никто не 257

проронил ни слова. Как по команде, толпящиеся уставились в пол, точно происходящее их не касалось. Они тщательно закрывали лица поднятыми воротниками и шарфами, отворачивались, охотно попуская его в обратном направлении. Создавалось впечатление, что где-то там, за десятой дверью, находились самые избранные отверженные, и попасть туда – высшая честь. Они заняты только этим. Все остальное – суета. «Убожество и сброд. Хуже, чем на вокзале ночью. Того и гляди зарежут». Ун почти с головой накрылся грязным плащом, чтобы не привлекать к себе внимания и слиться с серой массой. Ему было совестно, что она так поступает: не заявляет о себе открыто, не требует объяснений, не может послать всю эту компанию к чертовой матери. Ун, хотя он себе в этом и не признавался, пытался отдалить момент истины. Правду говорят, что неведение страшнее наказания, ожидание хуже тюрьмы, когда речь идет о жизни и смерти, а ему и казалось, что речь именно об этом и пойдет на собрании… или на предстоящем суде…Но в данный момент, напротив, Уну хотелось хоть какой-то 258

определенности, он желал ее наступления чуть позже, не сейчас, ведь что-то сначала должно произойти, чему ты помешать не можешь. Ведь эти люди с какой-то тайной целью здесь уже собрались, и скоро все должно начаться и разрешиться. Уже, вероятно, осталось недолго ждать. Не будут же они зря жечь свечи. Ун вернулся на исходную позицию, а заседание все не начиналось. Время точно остановилось. Почти никаких перемен не происходило. Люди в президиуме то занимали свои места, и уж приступали было к просмотру бумаг, но потом все неожиданно откладывалось, меняли только свечи, бутылки с водой, стаканы и папки с докладами, хотя к ним никто и не притрагивался. И невозможно было определить, кто же здесь главный. Возможно, он еще не пришел, и действо задерживалось по его вине. Вся эта канитель начинала раздражать. Ун терял терпение. У него затекли ноги, появилась тяжесть в спине. Его тошнило. Жажда обжигала и сушила небо. И он, наконец, отважился занять место председательствующего. Ну, хоть теперь- то кто-нибудь из этой толпы оценит его вольность, кто-нибудь воспротивится, 259

осмелится возразить и покарать. Ничуть не бывало. Ноль внимания. Все та же молчаливая стена, все те же безмолвные лица, пропитанные воском свечей, холодные, точно выточенные из мрамора глазницы и перекатывающиеся из угла в угол незрячие маслины. И неизвестно, что могло остановить эти бегающие глаза, что, вообще, могло взволновать этих людей? Что это за странный мир, где, если что-то и происходит, то только для того, чтобы ничего не произошло. Пустыня, которая нуждается в оазисах, но не приемлет воду, боясь исчезнуть. Исчезать не хочет даже то, что ничего из себя не представляет. Прошло еще часа три, может, чуть больше. Невозможно было понять, как тут устроено время, куда оно бежит, с какой целью? На земле это более или менее понятно: время существует, пока мы смотрим на часы, а здесь только и есть, что эти комнаты, как квадратные циферблаты, да люди с заостренными лицами, похожие на стрелки часов. И невозможно было из их числа выбрать две - большую и маленькую, - чтобы определиться хотя бы приблизительно: который теперь час. 260

Неожиданно погасли свечи и помещение погрузилось во мрак. Общий вздох облегчения пронесся по залам. Люди засуетились, начали куда-то собираться, - это нельзя было увидеть, можно было только догадываться о начале великого броунова перемещения. Люди двигались в разных направлениях, но исчезали где-то в одном месте. Ун остался совершенно один. Он уже ничего не боялся: что-то, что должно было свершиться, свершилось без его участия, помимо его воли. А вот что именно случилось, он так и не узнал. Он шел впотьмах ощупью, не различая предметов, да их и не существовало, - вперед и вперед, держась только за стены. К нему возвращался страх, страх стадного животного. Он как будто наверстывал то, упущенное, безвозвратно потерянное время, которое оставило его один на один с невидимой чертой, за которую он как и все боялся заступить. Его пугало безжизненное пространство. Он уже и не мечтал увидеть солнце, близких ему людей, лиственную аллею, автобусную остановку, хоть что-то из той жизни, о которой он не смел задуматься, которая отступила на задний план. Ун торопился прибыть в конечный пункт и 261

занять какую-то отведенную ему нишу. Кто-то невидимый поторапливал: «Быстрей, быстрей!»… Ун уже решил, что это конец Света. Силы покидали его. Страшно хотелось пить. Он отдал бы жизнь за глоток воды, но он теперь сомневался: есть ли она у него, была ли когда- то, осталось ли от нее что-то ценное, что готов взять взамен этот безжалостный мир. И вдруг ладони остановились на холодном и влажном стыке. Ун ничего не видел в темноте, но понял: он загнан в угол, он кем-то и за что-то наказан, и это испытание послано свыше. Он прижался лбом к холодной стене, и жадно и униженно стал слизывать водяные капли с шероховатой поверхности. Потом ноги его сами собой подкосились. Он упал на колени и заплакал. И внезапно пошел дождь. И в келье с иконой в углу зажглась лампада. Она осветила его новую крохотную обитель. Он прочитал на стене нацарапанную каким-то острым предметом надпись: «Снопы сновидений преследуют нас, и все мы повязаны сном…». 262

2. КУБАТОРИЙ ДЛЯ ОРКЕСТРА БЕЗ МУЗЫКАЛЬНЫХ ИНСТРУМЕНТОВ Проснулся Ун оттого, что по нему бегали крысы. Бороться со сном и одновременно отмахиваться от полчища обнаглевших тварей было не под силу. Он уже видел однажды, что они могут сделать с человеком, не дай бог потерять сознание. В первую очередь эти мерзкие и вечно голодные звери откусывают уши, а потом принимаются обгладывать носы. Лезут в раструбы брюк, ныряют в карманы, протискиваются в рукава. Крысы как бы пытаются в первую очередь обезобразить человека, а потом уж насытиться. Для них главное чудовище – человек, и выглядеть он должен соответственно. Если его нельзя поставить на колени, то обезобразить – с превеликим удовольствием. Пред кем он хочет предстать расфуфыренным жасмином? Кого он хочет удивить красивыми и правильными чертами? Разве мало мерзости спрятано в его мозге, похожем на клубок размножающихся червей? Он источает смрад. Его гниющее мясо также гадко, как у акулы или змеи. Человек боится смерти. А что он ей несет: зловоние, букет трупных пятен, чуму предсмертной 263

исповеди, которая мгновенно испаряется на весах небытия? И это его плата за вход в Кубаторий? Тогда чем же хуже они? Тем, что не могут унижать, обкрадывать, сквернословить, предавать, лгать и расстегивать ширинку?.. Экое превосходство! Какой от него прок?.. Ун старался уйти от этих вопросов, перерастающих в тираду. Не хватало еще спорить и возражать. Но крысиные взгляды гипнотизировали, стараясь пробить ушную пробку и вызвать на молчаливый диалог. «Прочь, прочь! – кричал он, чтобы перекрыть поток выплескивающейся на него невнятицы. – У меня нет ничего с вами общего. И я не голоден, я совершенно не голоден, и ничего не хочу…». А есть ему хотелось ужасно. И вот теперь эта картины перед глазами: крысиный выводок рядом с трупом в подвале его дома… Он тогда насчитал семь детенышей. Они уместились бы на ладони. Крохотные, чем-то похожие на птенцов. Почти прозрачная кожица. Бесформенные. С синеватым оттенком. Но менее противные, чем их родители. По крайней мере, не было этой дьявольской шерсти и бегающих глаз. 264

Кстати, о бегающих глазах. Ун ненавидел бегающие глаза. Они в постоянном напряжении, как бильярдные шары, шарахающиеся от затянутых сеткой луз: проскочит – не проскочит… Такие же гладкие и скользкие до омерзения. Одного или двух птенчиков Ун, пожалуй, сейчас бы съел. Он не стал бы их пережевывать, а просто проглотил с закрытыми глазами. Вообще-то, и до него люди ели крыс. Ели, ели… И никто их за это не жег на инквизиторских кострах, не приговаривал к смертной казни, не отлучал от церкви, таких случаев не было. Жгли совершенно за другое: за инакомыслие, за… Зато у него бы прибавилось сил, и он выбрался из этой кельи. Дверь закрыта. Сверху хлещет дождь. А мясо оно и есть мясо. Ун вспомнил, что у него был приятель, который в свое время скрывался от полиции, так тот рассказывал, что ему доводилось есть крыс. Он обжаривал их на костре, скоблил и ел. Мясо их похоже на куриное, только много мелких и острых костей. А потом этот приятель, когда ему удалось выпутаться из всех передряг, благополучно перешел на обычный 265

рацион. Позже он стал могущественным человеком и прекратил с Уном знакомство только по той причине, что выболтал нелицеприятную тайну. Он не хотел, чтобы однажды в случайном разговоре всплыл этот эпизод из его биографии. Это нанесло бы урон его гордости. А то, что мы испражняемся или икаем, или блюем, или тайно посещаем публичные дома, что, разве это не умоляет нашей гордости? Пища нужна для выживания, а предательство, оно-то зачем нас теснит из этого мира?.. «Ничего постыдного в том, что я съем одну крысу, не будет, - подумал Ун, - ни-че- го… Это противно, но не смертельно». Крысы как будто читали его мысли. До тех пор, пока странные рассуждения их не касались, они вели себя нагло и бесцеремонно, но, почувствовав, что на них вот-вот будет открыта охота, мгновенно разбежались. Уну удалось откусить хвост самой жирной из них, однако и она не осталась в долгу, поранив ему щеку. Теперь он жадно и с ненавистью проталкивал в рот, еще извивающийся отросток, укрепляя себя в мысли, что делает это с отвращением, но лишь по крайней необходимости. 266

Потом он перекрестился, прося прощение за слабость, и стал озираться по сторонам, хотя взгляд ничего нового не находил. Серое небо было метрах в десяти над головой. Оно закупоривало сырую бочку, в которой он находился, плотно и в тоже время хлипко, как решето. Безнадежность чаще всего втиснута в зыбкие рамки и миражи, в предчувствия, случайности, стечения и вымыслы. Человек сам себе может внушить такое, что мало не покажется. Но тут другой случай: помимо страха в столь малом объеме – полное отсутствие возможности, что-либо изменить. Десять кубов спертого воздуха, и ничего больше. Кубаторий для оркестра без музыкальных инструментов… Как только Ун так подумал, сверху упала веревочная лестница, и зазвучал колокольчик. Создалось впечатление, что все это время его мысли прослушивались, а, возможно, освобождение было простым совпадением… Наверху его ждал старец в белом плаще, в его собственном плаще, от которого он избавился на собрании сноповязов. На шелковом гайтане, что поверх плаща – медный колокольчик. Он-то и позвякивал на ходу. 267

Старцу на вид было не меньше ста. Седой. Обросший с головы до ног. Не понятно, где начиналась борода, где кончались седые космы. Сноп – и все, и нет никаких других сравнений. – Спасибо, что извлекли… что выручили, так сказать, премного вам благодарен… по гроб жизни… в случае необходимости… из чувства признательности… искренне… – Ун подбирал нейтральные, ничего не значащие слова, не понимая, как вести себя в обществе этого сгорбленного молчуна, который даже его и не замечал, ну, вот просто не замечал – и все, точно сходил за водой в колодец. Старец проводил его в свой сухой куб. Куб был обтянут выделанными крысиными шкурами. Но здесь хотя бы не капало, а хлипкие стены спасали от ветра. – Спасибо. Спасибо, что приютили, – и не найдя других слов, чтобы продолжить разговор, Ун подивился обилию в жилище крысиных чучел. На горке в углу, выложенной из булыжников, красовалась целая крысиная стая. В центре, на возвышении, стоял оскалившийся вожак, а справа и слева от него - построенное по ранжиру, оскалившееся войско. 268

– Вы, наверное, таксидермист? – сказал Ун, присев на край деревянного куба, обтянутого той же кожей. Старец так же молча подал ему в алюминиевой миске какую-то жуткую похлебку. От нее шел пар, и это возбуждало аппетит. Ун рискнул попробовать угощение. Это был мясной бульон. Сверху плавал растопленный жир. Приятно пахло копченостями. Мысленно это блюдо Ун назвал «пятновыводителем». Бульон был недосолен. Но после него опять захотелось пить. Настоящий крепко заваренный чай Ун выпил с огромным удовольствием. Тем временем старец принялся за работу. Он доставал с полочек какие-то банки с химикатами, иголки, шприцы, катушки ниток, скальпели, зажимы. Все это перекочевывало на стол, чем-то похожий на операционный. Все до единой баночки были подписаны: «собственность общества сноповязов». А вот сами вещества, содержащиеся в них, никак не обозначались. Ун предположил, что старец собирается заняться привычным делом, то есть изготовлением чучел. Странный народ. Дикий. 269

В их действиях не прослеживается никакой цели. Одних держат в запертых лабиринтах и шкафах с иконами, другие, - как этот, к примеру, старик, - помешаны на таксидермии. И тут он заметил странное выражение глаз старца. В его взгляде, и без того безумном, появилось какое-то дополнительное злорадство, точно он задумал что-то недоброе. Ун забеспокоился: уж не задумал ли его спаситель провести оскопление или, упаси господи, подвергнуть более серьезному хирургическому переделу, хотя, куда уж серьезней?!. Подумал: «А что если этот идиот задумал изготовить из него чучело для своей коллекции? А что, в самом деле, ведь ни что иное, как страсть к коллекционированию, привела к возникновению холодных необитаемых планет. Пустынная вселенная может радовать только глаз безумца. На что годятся эти туманности и черные дыры, если там никогда не будет нас? Почему не наступит пресыщение от бесконечности?.. Правый локоть Уна потерял опору, а предметы смазались и потеряли конфигурацию, поплыли перед глазами, сливаясь в одно серое пятно. Последнее, что он услышал - звон 270

колокольчиков. Сознание провалилось в черный бездонный куб… 3. ГРЫЗУНЬЯ И МУЗЫКАЛЬНЫЕ ПРЕЗЕРВАТИВЫ Крупа. Опять крупа. Третьи сутки одно и то же. Сидишь в клетке и питаешься крупой. На ногах якорная цепь. Как будто отсюда есть, куда бежать. Вперед три шага. Назад три шага. Обглоданная лежанка. Старое тряпье для согрева. Надо же было так сплоховать и почти добровольно лечь под нож сумасшедшего. Теперь и без зеркала ясно, что лицо его скроили по крысиным лекалам. Крысиная рожа с гадкими усиками. Уродский оскал. Квазимодо без полосатой пижамы, в которую облачили Уна, выглядел куда лучше. Перловка застряла между зубами. Распирает от чувства мести. Вот когда по-настоящему хочется человечины! Вцепиться бы сейчас в глотку этого потрошителя! Ровно в два прогулка по темной норе. Пронизывающий холод. Обрушенные своды. Черная угольная пыль забивает легкие. Дышится с трудом. Пахнет аммиаком. 271

До конца тоннеля они еще не доходили. Да, похоже, и не было этого конца. Блажь! Дурацкая блажь и призрачная мечта – увидеть свет в конце тоннеля. Свет не избавляет от мук. Нет таких примеров. Он даже не избавляет от слепоты. «Свет происходит от недостатка темноты». Как верно и точно сказано. Громыхает железная цепь. Щиколотки ног покрылись незаживающими язвами. Каждое движение причинят мучительную боль. Это говорит только об одном: он все еще жив, и может на что-то надеяться. Интересно все-таки, можно на что-то надеяться после смерти. Наверное, можно. После смерти душа занимает иное положение: то ли меняет вертикаль на горизонталь, то ли обретает состояние покоя. Скорее всего. Скорее всего она успокаивается, не сразу, не за мгновение, но все-таки это происходит, а потом она снова что-то ждет, на что-то надеется, и в ней возмущаются невидимые токи, которые заставляют ее жить, но уже другой жизнью, неземной и неизвестной никому, потому что никто еще не возвращался назад… Но, может быть, через сто миллионов световых лет человеку вернут его колокольчик. 272

Ун шел по длинному коридору, пока его наконец-то не попросили пройти в кабинет № «Люкс». Его просто выцарапали из тоннеля, и затащили в резиновый куб. За столом сидела страшная мымра и грызла ногти. Она то скрещивала ноги, то раздвигала их до неприличия широко, и тогда клетчатая юбка ползла по коленям вверх, обнажая интимные уголки безобразно волосатого тела. Уна стошнило. Он извинился. Попросил стакан воды. Выпил залпом. Поблагодарил. Вытянулся в струнку, точно новобранец перед членами медицинской комиссии. Мымра, не говоря ни слова, встала из-за стола, и остро заточенным карандашом оттянула резинку на его брюках, заглядывая внутрь. Ун попытался увернуться от унизительно осмотра, сделав резкое движение вперед, но наткнулся на металлический грифель. Карандаш этот был вовсе и не карандашом, а шприцом с психотропным лекарством. Лекарство через дырочку от укола мгновенно подействовало. Он ощутил во рту сладковатый привкус, и тут же опьянел. Ноги подкашивались. Судорога сводила челюсти, и нельзя было крикнуть. Мускулатура 273

стала неуправляемой. Он, боясь рухнуть на пол, попытался опереться на резиновую стену, но рука провалилась в нее, как в перчатку. Потом в стену ушло плечо и половина головы. В таком положении он был зафиксирован, и мымра приступила к замерам частей его тела. Она аккуратно заносила данные в компьютер, и, как показалось Уну, лукаво улыбалась. Потом в кабинете появился старец. Мымра села ему на колени, и стала что-то подобострастно и ласково нашептывать. Старик выслушал ее, недовольно поморщился, но под конец утвердительно кивнул. Вероятно, не без одобрения босса секретарша разделась до гола. Она была безобразна. Танец, который она исполнила под собственные «прихлопы» и «притопы» был неуклюж и смешон. Даже сквозь пелену помрачения Ун это отметил. Потом выдра перешла к активным действиям. Она запрыгнула ему на колени, спустила штаны, и стала трахать. Впервые он услышал что-то похожее на стон. Поначалу Ун чуть было не рассмеялся, будучи уверенным, что ее животная страсть ни к чему не приведет, но он ошибался. Невероятно, но она завела его, 274

как механическую игрушку. Он не испытывал абсолютно никаких эмоций, в нем не проснулись ни эротические, ни какие иные чувства. Впервые он понял, что значит быть бревном. Но, - странное дело, - сработал инстинкт размножения, сработал помимо его воли. Собственно, воля его была отключена. Драная стриптизерша, изрядно вспотев, блаженно откинула назад крысиную морду, издала истошный крик и укусила Уна в порыве распылавшейся страсти за ухо. Старикашка оттащил ее за хвост в сторону. «Боже, Боже, – подумал Ун, – я это делаю с животным…». Секретарша вручила ему конверт. Действие препарата еще не кончилось. В полуобморочном состоянии он вскрыл конверт. Из него выпала упаковка с презервативами. Открытка, вложенная в конверт, извещала: «Вы выиграли музыкальные презервативы. Пришлите нам десять использованных кондомов, расскажите о своем самом гнусном совокуплении, и вы получите шанс на бессмертие». Как бы в подтверждение мымра кивала головой, подмигивала, подавала какие-то 275

тайные знаки, покашливала и стонала, одновременно сплевывая на резиновый пол шелуху семечек. Старик, с трудом сдерживая гнев, вытолкал Уна за дверь. Мымра успела насыпать ему семечек в карман. Тяжелая цепь сама поволокла его в клетку. 4. ЛАСКОВЫЙ СВЕТ ОДИНОЧЕСТВА Утром Уна перевели в общий куб. Здесь было до полусотни заключенных. Все они были в полосатых пижамах. Задумчивы и молчаливы. Разговаривать боялись или разучились. В постоянных стычках из-за крупы или зерен. От Уна шарахались, как только он приближался. Чувствовали в нем силу. Созрело желание бежать. Бежать немедленно. Во что бы то ни стало. Пока от человеческого облика остались кулаки. Но сделать это без посторонней помощи было невозможно. Раз в день его во время прогулок навещала мымра. Пришла она и сегодня. Подкрасилась. Из черного – в белый. Пахнет духами. Снизошла до разговора. Понять ее было тяжело, когда разговор заходил о чем-то существенном. Она или притворялась, или искренне 276

неадекватно перерабатывала информацию. Он, к примеру, спрашивал, куда ведет подземный ход, а она скалила зубы и отвечала: «Бом, бом…Твои яички как сосульки». Больше всего ее интересовал секс, а о проблемах она слушать не хотела. Становилась вялой, падала на спину, закатывала глаза и дрыгала ногами. – Глупая, - говорил ей Ун, – глупая бестия, мне надо отсюда выбраться. Помоги. Я куплю тебе норковую шубу. У меня там… ну, в той жизни, все было: машина, вилла, деньги… – И крупа? – У меня денег было – как крупы! Ты что, не понимаешь, что деньги это все? Деньги это власть. Я тебе нефти налью два кармана. Вы тут ползаете по шахтам в поисках каких-то корней, а зачем? Корни должны быть наверху, тогда ты царь, а здесь, среди червей и букашек, ты превратишься в чучело. Не понимаешь? – Я лучшая. – Лучшая, лучшая. Кто же спорит. Но помоги мне обрести свободу. – Дать тебе ключ от черной дыры? – Да. – А ты возьмешь меня с собой? – Конечно. 277

– А мы сольемся в экстазе? – Да. – Сейчас? – Да. Бестия оседлала Уна и сразу же возбудилась. Она стала кусать его за ухо – проявление нежности. – Хорошо. – Тебе, правда, хорошо? – Если бы еще цепь между ног не болталась. Она достала из кармана маленький колокольчик, потрясла им в воздухе, и оковы слетели. – Так просто? – А ты все усложняешь. – Такой я дурак. – Милый. Милый. Я тебя хочу. – Хорошо, но надо искать выход. – Не надо. Он сам найдется. – Ты ждешь, когда этот придурковатый колдун нацепит меня на свой карандаш, как на шампур? Ун побежал наугад. Один черный коридор сменялся другим. Он выбирал широкие, с 278

подпорками: хоть какая-то надежда не оказаться под завалом. – И куда теперь? – Направо. – Теперь? – Налево. – Сейчас. – Налево. – Слушаю? – Налево. – Ты даже не следишь за дорогой. – Слежу. – С закрытыми глазами? – А разве нельзя? – Я валюсь с ног. – Отдохни. – Нет уж, отдохну на том свете… без крыс. – Такого места нет. – Но там светло. – Какая разница? Любовью можно заниматься и в темноте. – Нет уж, я хочу видеть. – А чего ты еще не видел? – Чего? – Да, чего? 279

– Я не видел… я не видел… Но я хочу еще раз на это взглянуть. На все сразу. Все сразу я никогда не видел. – И не увидишь. Так что, незачем и стараться. Мука сплошная. – Ничего, помучаюсь. – Ты, правда, этого хочешь? – Очень. – И поцелуешь меня, если получишь то, что желаешь? – Поцелую. Поцелую, если даже меня вырвет. Она снова заставила петь медный колокольчик, и своды распрямились, как по взмаху волшебной палочки, и они оказались в уже знакомом Уну главном помещении для заседаний. Оно было пустым. – Здесь что, зачитывают приговоры? – Здесь выход. – Где. Не вижу. Одни глухие стены. Ни щелочки. – Под столом. – Под столом? Так просто? – Я же тебе говорила, что надо жить проще. Ты выстраиваешь в уме какие-то сложные комбинации, зарываешься в 280

собственных извилинах, бегаешь от стражников, которых нет, а надо просто опуститься в яму, и зачерпнуть дерьма. От тьмы – к свету. Из дерьма – в князья. У вас так, кажется, принято. – Ты не такая уж и глупая. – Крысы очень умны. Мы древнее, чем люди. Ты тоже поумнеешь. – Надеюсь. Он ухватился за металлическое кольцо деревянного люка. – Никогда не думал, что путь наверх ведет через прыжок вниз. – Ты поцелуешь меня на прощание? – Ты остаешься? – Я буду тебе являться по ночам. – А без этого нельзя? – Без этого скучно. – Я что-то раньше без тебя не скучал. Ун сел на корточки. Заглянул в глубь колодца. – Тут нет ни лестницы, ни ступеней. – Этого и не нужно. Лети вперед вниз головой. 281

– Понятно. Там внизу твой полоумный приятель соберет мои мозги в тряпочку, а из меня сделает прекрасное чучело. – У него уже есть вожак. Ты ему не нужен. Ты слишком… как бы это лучше сказать… чувственный. Таким быть нельзя. Ты не сможешь жить в стае. Ни в нашей. Ни в своей. – Значит там, внизу, меня ждет смерть? – Ей, что, больше делать нечего. Подумай, разве ты у нее один на очереди? Да и нет никакой смерти: так, химия одна… Химия, нитки, скальпель и зажимы… Так что, шагай, мой маленький принц… Она вложила ему в руки волшебный колокольчик и сказала: – Это от «Люкса». Позвони сноповязам, если тебе станет грустно. Затем она подтолкнула его к краю ямы, и Ун полетел в черную пропасть. Падение было стремительным и легким. Через какое-то время впереди забрезжил ласковый свет одиночества… 282

5. СИРОККО. Тупая боль распластала Уна Иелунария на скамье в больничном саду. Только теперь он по- настоящему понял, что жизнь обрывается. Какой-то невидимый кукловод выдергивал из жил живительные нити и плел из них паутину вселенского холода. Как немного нужно человеку, чтобы умереть. Как он беззащитен и мал. Как легко его забыть. Его можно оставить в бескрайней черной песочнице, точно гуттаперчевую куклу, рядом с формочками для примитивной игры « в куличики», рядом с совочками и колесиками от детских машинок. Ун тяжело вздохнул, точно ему пришлось перелопатить тонну угля, и повернулся на бок. Сломанные крылья упали на снег. В лопатках и ключицах осталась легкая тоска по оборвавшемуся полету. Что могут чувствовать кости? Ничего. Но при малейшем движении в мозг ударял железный скрежет, точно какой-то циркач пытался в одиночку сдвинуть зубами тяжелый железнодорожный состав. И холод! Пронизывающий холод. Немели пальцы рук и ног. В них вонзались крохотные иголки, которые прокалывали теплые капилляры, точно это были воздушные шары. 283

Поначалу мягкие, иголки затвердевали, строили калейдоскопические узоры, разрывая ненавистную живую ткань. Кристаллики льда ползли по сосудам, прокладывая путь к сердцу. Бедное сердце! Сердце, которое помнит полет пчелы, шелест березовых листьев в пору их весеннего роста, журчание воды в струнах водорослей, напоминающих абрис арфы, таяние лепестков ромашек, васильковый омут, поцелуи любимой, заставляющие душу парить над странствующими облаками, прикосновение губ – оно запоминается легко, как молитва, оно и есть молитва. Но ты не слышишь. Ты все забыла. Ты разучилась плести венки из луговых цветов, ты больше не веришь сказкам. Ты села на последнюю электричку и уехала в ночь. А тебя ждала запряженная тройка синих стрекоз. Она готова была взмыть в небо по одному только взмаху твоей руки. Теперь ничего не исправишь. В комнате можно переклеить обои, побелить потолки, протереть стекла, а перелезть через стены этого мира невозможно, невозможно начать все заново. Даже Господь на такое не способен. 284

Ун Иелунарий открыл из последних сил глаза, чтобы зачерпнуть ими хоть еще немного пространства и света, и увидел склонившуюся над ним красивую женщину в белом плаще. Она была похожа сразу на всех женщин, которых он знал и любил. Он узнал и свой плащ. Это был тот самый плащ, который он отдал нищему сноповязу. – Тебе все приснилось, – сказала женщина, – мы перелетим вместе через эту черную стену. – Это же так высоко! – сказал Ун. – Ну и что? Помнишь двор, где ты провел детство? – Да. – Разве ты не летал над бельевыми веревками, похожими на морские канаты летучих голландцев? Помнишь, как ты зависал над крышами домов и махал мне рукою? Я не могла прийти к тебе раньше, потому что была еще маленькой девочкой с косичками. Но я хотела быть рядом. Ты нравился мне. Ты не был таким как все. Ты рисовал меня в своих альбомах цветными карандашами. Вспомнил? – Я не думал, что ты есть. 285

– Есть, есть. Можешь дотронуться до меня. – Правда? – Конечно. – Разве уже не поздно? – Ерунда. В нашем мире нет таких слов: «поздно» и «рано». Есть только «всегда» и «никогда». Но последнее только для тех, кто вообще не верит ничьим словам, кто забыл, как бьются сердца песчинок поднятых ветром с земли. Я твой ласковый ветер. Ты не забыл, как меня зовут? – Ты Сирокко. – Да, я Сирокко. А теперь поднимайся. Мы возьмемся за руки и полетим… Ун Иелунарий собрал последние силы, встал со скамейки и протянул руку Сирокко. Она накрыла его полой белого плаща, и он почувствовал, как они медленно отрываются от земли. «Я люблю тебя, - шептали ее губы, - я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…». – «Ветер, ты мой ласковый ветер, - шептал он в ответ». 286

ПРЕСЛЕДУЕМЫЙ ЗВЕЗДАМИ Мы в тело возвратим избитый, грязный дух. И вновь его запрем в сознании, в рассудке, Как бешеного пса в его смердящей будке. Адам Мицкевич Кайл знал, что недолго задержится на грешной земле. Врачи находили, что он вполне здоров, но весь последний год Кайл провел в полузабытье. Ничто больше не радовало его: ни работа, ни женщины, ни природа. Когда-то он не мог пропустить мимо ни одной юбки. Все это в прошлом. Взгляды женщин не задерживались на нем. Он оставался внутри пустого квадрата, обнесенного колючей проволокой равнодушных ресниц. Желания вроде бы еще и оставались, но сил на их осуществление не хватало. Вот, пожалуй, единственное желание – уйти подальше от желаний. Дорога разума обрывается в самом неподходящем месте, в тот самый идиотский момент, когда вдруг осознаешь, что топтался на 287

одном месте, что тратил время впустую – и свое, и чужое. Кайл не выбирал заранее маршрута. Сначала долго ехал на поезде, потом несколько часов шел пешком. И билеты, и дорога – наугад. И последнее желание: выйти к морю. Оно всегда где-то рядом, как стакан воды… Было довольно жарко. Кайл опустился на землю возле осла, привязанного к оливковому дереву. Тот был удивлен присутствием постороннего человека. Он чуть не поперхнулся колючкой, когда с ним заговорили. Он знал слова команд, различал в отдельных фразах грубые и дружеские интонации, но по- человечески с ним никто никогда не разговаривал. Нижняя челюсть его отвисла. Эти животные никогда не понимали, что хочет добиться от них человек. А этот человек был особенным: он не повышал голос, ничего не просил, ничего не хотел. Море было где-то внизу, но до него еще нужно было дойти. И Кайл решил передохнуть. Он достал из походного рюкзака бутылку сухого вина, откупорил ее, сделал несколько жадных глотков и стал читать ослу свои сонеты. Он давно их никому не читал. 288

– Брат, – обратился он уважительно к ослу, – мы оба с тобой вьючные животные. Только ты можешь заупрямиться и сбросить поклажу, а я свою ношу нет. Как бы это лучше объяснить? Она внутри меня. Она также тяжела. Она состоит из переживаний и мыслей. Ты так прекрасно устроен, что все ненужное тебе – сверху или сбоку, а у меня весь хлам – посредине и в голове. Тебе известно, что такое – кнут и пряник, или – цилиндр и трость? Скажи, ты бы мог отойти от прекрасной звезды на расстояние, которое скрыло бы ее из виду навсегда? Значит, ты более счастлив, чем я. Меня преследуют звезды. Я не могу им объяснить, что я от них устал. Я совершенно другой. Мне ближе соломенная подстилка, чем заоблачная даль. Зачем я должен восторгаться тем, что так призрачно и далеко? Зачем я таращу глаза на звездное небо?! Что я там забыл?! Что я оставил в созвездии Стрельца? Мне туда надо? Но если бы я и побывал там, то все равно вернулся на землю с пустыми руками. Я ничего не могу захватить. Я сам осколок Большого Взрыва. Только очень и очень маленький. Я завидую черным дырам, которые могут Все. Я не могу. Да мне это и не нужно. 289

Никто не верит, что я не хочу ничего. Люди живут так, будто завтра отменят и чистилище, и ад, и дадут разрешение на въезд в рай на чужих костях. Они надеются прихватить с собой и все нажитое имущество. Но, слава богу, надеюсь, идеи демократии там, наверху, не приживутся. Кайл осушил бутылку до дна. – Ты слушаешь, брат? Хорошо. Я хотел сказать, зачем я пишу сонеты. Не знаю. Так легли карты. Или, что вероятней, так легли папа и мама, когда им захотелось ребенка. Почему этим ребенком стал я? Тоже неизвестно. Если бы ты знал, какие неудобства и лишения я терпел всю жизнь. Ты даже не представляешь! Я осел! Я мог бы жить припеваючи, если бы занялся делом. Но я ничего не видел перед собой кроме звезд и женщин. Я восхищался ими. Я молился на них. Я ничего не просил взамен. У женщин вообще ничего нельзя просить, уж поверь. И ты не проси. Если тебе что-то потребуется, обращайся ко мне. Кайл достал еще одну бутылку. Выпил ее целиком. И ему вдруг показалось, что он слышит шум морского прибоя. Он отвязал осла и повел его вниз. Осел не проявлял упрямства. Он только помочился на кучу камней, 290

собранную земледельцем в центре оливковой рощи. Ослу явно нравился и этот нетрезвый человек, и его неторопливая речь, мелодичная и чуточку неживая. Сонеты воспринимались им как часть природы, в которой предпочтение он отдавал колючкам и дуновению ветра. Он, понукаемый, привыкший к грубым окрикам, оценил добродушие Кайла. Он верноподданнически лизнул его лысину, когда тот упал, наткнувшись на изгородь азалий. А Кайл уже не мог подняться. Он сделал две неудачные попытки встать на ноги, но у него закружилась голова, и он на какое-то время потерял сознание. Виной всему, похоже, было солнце. Кайл получил тепловой удар. Но, возможно, тому была и другая причина. Он больше не мог идти Дорогой Разума. Он устал. Его мозг, пожалуй, еще мог пройти какую-то часть пути самостоятельно, не нуждаясь в опоре, но был ли в этом какой-то смысл? Времени оставалось только на то, чтобы подвести итог. И он, покорно смыкая веки перед Вечностью, сказал: – А все-таки она вертится, если выпить… 291

Ослу было непонятно это глубокомысленное заключение Кайла. Он был рад тому, что дорога оказалось такой легкой, и теперь он мог отдохнуть. Он позволил себе лечь и изваляться в пыли. Потом он уронил голову Кайлу на грудь, и принялся жевать листы бумаги, которые выпали из кармана пиджака умирающего. Они не были сочными и вкусными, но что-то они все же в себе несли... ИТАЛЬЯНСКИЙ КОЗЕЛ Анукчино Анукчиновичу шел седьмой десяток. Имя свое, отчасти с итальянскими корнями, он унаследовал от отца. Отец умер прежде, чем Анукчино появился на свет, но чтобы жила о нем память, имя сохранила жена, которая так больше и не нашла замены мужу. Умерла она, – если можно так образно сказать, – почти Орлеанской девственницей, так как родом была из-под Орла… Но материнской ласки Анукчино не знал. Екатерина Максимовна, рано овдовев, стала раздражительной, просто истеричной, и гнев свой вымещала на сыне. А разозлить ее мог 292

любой пустяк. Например, погаснет свет в Нью- Йорке, а с ней припадок, бешеная ходит по комнате и трясет языком, отравляет существование. Или: двойку в дневнике увидит по природоведению – паника и брань, будто Анукчино повинен в исчезновении Аральского мря. Бить она его не била, но это ее бытовое «кликушество» сводило с ума, ломало нервы. Это просто чудо, что к сорока у него не дергался глаз, и из него не вылезала коленная чашечка. От отчаяния Анукчино в пятьдесят женился, думал, хоть такой поворот в судьбе даст ему покой. Нет же, не угадал: жена – чухонца – оказалась просто стервой. А децибелов в ее голосе было в несколько раз больше. Она могла среди ночи заменить криком сирену «скрой». Стекла из домов напротив от ее криков вылетали вместе с жильцами. Район и сам-то по себе был не из купеческих – «спальный», хотя, если объективно, определение «плацкартный» ему подошло бы больше, и люди жили здесь простые, совершенно не следящие за артикуляцией и выбором выражений, поведение чухонки находили даже они слишком уж экстравагантным. 293

Но сердце Анукчино не иссушалось и не черствело. Он был мягким и добрым: не смел топнуть ногой, не мог повесить на голову супруги кондовую, собранную из облегченных гирь и двух стеклянных плафонов люстру- качалку, не мог, наконец, собрать рюкзак и уйти из дома, потому что рюкзаком нужно было запасаться в юности, а идти было некуда. Единственная отдушина – «Супермаркет» на проезде Дежнева, – интересно, так, к слову пришлось, почему «проезд», а, скажем, не тупик или, на худой конец, не пролив? – единственное место, где он отдыхал душой. Встречали его здесь всегда приветливо, улыбались, интересовались, чего бы он хотел приобрести. Но цены «кусались», а в кармане, стиснутый со всех сторон табачными крошками, сиротливо покоился «гривенник» советской чеканки – еще со школьной поры, маменька на булочку с изюмом пожаловала. Только в магазине Анукчино себя человеком и чувствовал. Бывало, улыбнется в ответ, прослезится и скажет на итальянский манер, немного смущаясь: «Грацио, грацио, синьора!…». Скажет смущенно и галантно – и наутек, вприпрыжку, как маленький… А дома 294

мать с женой с высунутыми языками. И пошло, и поехало: – Где тебя носило целый час?! Ты что, старый козел, опять по бабам шлялся?! КРЕСТНЫЙ МУЖ – Тигр убивает свою жертву с ревом, в красивом прыжке, голодный, он рвет ее на части, а змея набрасывает на добычу коварные кольца, мучительно дробит кости, насыщаясь страданиями. Так и ты. Ты сводишь меня с ума. Ты опять не ночевала дома. Который теперь час? Десять. От тебя пахнет перегаром хуже, чем от мужика. И, конечно, ты скажешь, что была у подруги. – Зануда. Я ничего не хочу говорить. Мне плохо. Я хочу принять душ. – Надо мной смеются. – Поставь чайник. – Я больше так не могу. За что я должен страдать? – Отстань. Если хочешь, чтобы я с тобой переспала, напои меня чаем. 295

– И все?! И ты думаешь, мне не нужны чувства? Ты превратила супружескую любовь в безнравственные подачки. Как ты можешь?! Если у тебя кто-то есть, ты так и скажи. И потом, если ты любишь другого, почему мы спим в одной постели? – «Почему, почему…»? Потому… Потому что я хочу спать. Потому что ты зудишь, как паровоз… – Признайся. – И что мне за это будет? Ты купишь мне тогда новую шубу? – Что?! – Хорошо, и себе. Тебе будет холодно встречать меня у подъезда зимой. – Ты издеваешься. – Я устала. Это ты можешь понять? К чему эти расспросы? Не хочешь со мной жить – не живи. – Я хочу с тобой жить, но нормально. – Это как: готовить обед, жрать, убирать квартиру, мыть посуду, стирать носки, гулять в парке, рожать детей, водить их в школу, проверять уроки, ждать, когда они вырастут и повесят на мои кости фартук, чтобы я нянчила внуков? Мне нужна дорогая косметика, я хочу 296

бывать в ресторанах, красиво одеваться, ездить за границу отдыхать… – Но так живут все. – Нет не так. Ты ничего не видишь, кроме своих ушей. Зачем я вышла за тебя замуж? – Не знаю, любила, наверное? – Я думала, что ты чего-то добьешься. Ты всегда хорошо учился, но не тому… Время другое. Лучше бы ты был бухгалтером. Главным. Да, тебе можно доверить пересчет деньг, но ты не сможешь их грамотно украсть. – «Грамотно», это как? – С помощью лома, конечно, а не с помощью таблицы Менделеева. – Ты плохо кончишь. – У меня с этим все в порядке. – Дура! – Ты ничего не подарил мне на день рождения. – Не было денег. В следующий раз что- нибудь подарю. – Вот же! Они разошлись по разным комнатам, и Катя легла спать. Борис остался один. Он ненавидел себя за никчемность. Он иногда жалел, что в юности не научился воровать. Собственно, и в 297

кражах есть что-то романтичное, если воровать много, а сидеть мало. Теперь бы уж, в свои тридцать два, он, точно, был крестным отцом, и сидел бы сейчас на тахте, смазывая пальцы жиром осетра, чтобы деньги сами прилипали к пальцам. О нем бы печатали статьи в газетах, показывали его по телевизору, и такие девочки, как Катя, сходили бы с ума до самых копчиков, купаясь в шампанском с его стола. Но об этом можно было только мечтать… В задумчивости он сидел на кухне семь часов, даже больше. Светлые мысли обходили его голову стороной, а дурные он отбрасывал сам. И думал: «Катю без денег удержать будет трудно, а где их брать – не сказано даже в путеводителях по банкам». Катя проснулась и попросила семги. – Нет у меня семги. – А что есть? – Ничего. – Так и будешь сидеть ни за что? – А что делать? Она открыла подсобное помещение и достала «обрез» изготовленный ее прежним мужем из половинки металлического лома. Потом она поцеловала Бориса в лоб и сказала: 298

– Возьми. Благословляю. – Ты хочешь, чтобы я тебя им убил? – Дурачок, возьми лом и иди на работу. Учись, еще не все потеряно. Борис надел старую телогрейку. – Идиот. Я же тебя не лед колоть посылаю. Лето на дворе… Темно… В палатках очень много семги и шампанского… Ну, соображаешь? Борис достал из платяного шкафа свой единственный выходной костюм. – Умничка. И галстук не забудь. Да не надо в клеточку, тебе в полоску больше подойдет… – Зонтик брать? – Плащ возьми. Борис спрятал лом в чертежный пенал, и пошел с зачехленным таким образом оружием брать палатку. Возле станции метро он приметил освещенный огнями ларек, обошел его сзади, там было безлюдно, достал укороченный лом, закутался с головой в плащ, – ему было стыдно, – и заорал: – А-а-а!! Всем лечь на асфальт!!! Это ограбление страны!!! Я не шучу!.. 299