Зеркало Ноя

шевелил губами и изредка косился на насупившегося Гри- гория. – Вот, значит, какая бодяга получается, – наконец, пробормотал он, – что же вы, милейший, нас в заблужде- ние вводите? Нет, чтобы сразу сказать нашим сотрудни- кам, мол, так и так, я гражданин Израиля и всё такое, не морочить им голову и  не бросаться на них с  кулаками… Ведь они у нас ребята молодые, горячие, а вы к тому же выпивший… –  Чушь какая! – возмутился Григорий. – Я вообще не пью! Кто вам такое сказал?! Капитан встал из-за стола, прошёлся по кабинету, по- том быстро вернулся, смахнул шекели и двести долларов, что были в портмоне, в ящик стола и медленно проговорил: – Мы это проверим… Вот сейчас вызову наряд из вытрезвителя, вас заберут и там во всём разберутся. Что- бы ни у кого сомнений не возникало… Григорию на мгновение показалось, что всё происходя- щее снится ему в дурном сне, и стоит лишь очнуться, сбро- сить с себя этот морок, чтобы всё исчезло, растворилось, испарилось… –  Ну, что вам от меня нужно?! – взмолился он. –  А вот это уже другой разговор! – Капитан вернулся за стол и в упор посмотрел на Григория. – Хотите отсюда выйти? Чтобы спокойно, без отсидки во вшивых камерах с бомжами и урками? И без вытрезвителя? –  Конечно, хочу! –  Догадываетесь, что для этого нужно? – Деньги? –  Ну, не так откровенно, но… вы умный человек и пони- маете, что задержавшие вас сотрудники – тоже живые люди, у всех есть семьи, а зарплаты у нас сами знаете какие… 101

–  И вам не стыдно такое говорить?! – Григория даже передёрнуло от брезгливости. – Я в любом случае рано или поздно отсюда выйду и сразу пойду к вашему начальству! Ох, вам не поздоровится! –  Обязательно выйдете, – рассмеялся капитан и  по- тёр руки, – но не ранее, чем через пятнадцать суток… Станете угрожать, ещё и  статью заработаете. Тогда пят- надцать суток покажутся вам курортом. В противополож- ную сторону от вашего Израиля поедете. В кабинете наступила тишина, и стало слышно, как ти- кают часы на стене, а за стеной плачет какая-то женщина и чей-то монотонный голос уговаривает её перестать. –  Ну, что будем делать? – подал голос капитан. –  Сколько вы хотите? –  Десять тысяч долларов. –  Столько у меня нет. Да и за что?! –  Вот телефон, звоните родственникам, пускай при- везут. –  У меня родственников в Москве нет. –  Неужели все уже в Израиле? Ай-яй-яй, как вам не повезло… Но ничего, извините, поделать не могу. Мне ещё нужно этих ребятишек, что вас задерживали, как-то уломать не оформлять задержание. А они наверняка ох как злятся за нанесённые побои! –  Вы им скажите, кстати, чтобы мою сумку вернули! Там у  меня компьютерный планшет с  личными фотогра- фиями и деньги. Капитана словно подбросило на стуле: –  Ну-ка, с  этого места поподробнее! Повторите, что они у вас взяли? Почему мне об этом ничего не известно?! –  Сумку, с которой я сюда приехал, а в ней мои личные вещи, планшет, деньги. 102

Капитан задумчиво почесал подбородок и пробормотал: –  То-то, я думаю, почему у вас с собой никаких вещей нет, ведь ехали из такой дали… – он подхватился и стал носиться по кабинету из угла в  угол. – Вот суки! Са-а- авин! Увести подозреваемого… Тотчас появился сонный старшина и потащил Григория к двери. –  Не в обезьянник его, а в отдельную камеру… И дай ему какое-нибудь одеяло накрыться, а  то там стекло в  окошке разбито. Околеет, чего доброго. И наручники сними… Отдельная камера оказалась размерами с  небольшой чулан с низким деревянным топчаном у стены, грязными серыми стенами и заплёванным полом. Сквозь маленькое окошко у потолка тянуло таким сквозняком, что Григорий, худо-бедно отогревшийся в  кабинете капитана, замёрз снова, и его стало знобить. Но больше знобило не от холо- да, а от этих ментов-беспредельщиков – или как их теперь называют по-новому? – полицейских. Чтобы согреться, он прилёг на топчан и скрутился ка- лачиком. И сразу уснул, словно провалился в  какую-то чёрную бездонную пропасть. Сначала ему ничего не сни- лось, а потом неожиданно выплыл из какого-то клубяще- гося жёлтого тумана планшет, на котором стали сами собой мелькать фотографии, но ни на одной из них уже не было Сашки. Зато почему-то то и дело выплывали ухмыляюща- яся физиономия капитана, сонный старшина Савин и два горячих молодых «сотрудника», что его задержали. Григо- рий тянулся, чтобы выключить планшет, но тот выскаль- зывал и не давался в руки… Кто-то тормошил его за плечо. Григорий вздрогнул и подхватился с топчана. 103

–  Вставай, а то разоспался тут, – дёргал его за рукав Савин. – Там подполковник из управы приехал и тебя тре- бует… Ну и заварил ты кашу, израильтянин хренов! Кто тебя звал сюда – сидел бы дома у себя на пальме и не мо- рочил голову серьёзным людям! –  Это ты-то серьёзный? – невольно усмехнулся Гри- горий, но послушно пошёл впереди старшины на выход. В кабинете капитана сидел за столом незнакомый по- жилой подполковник, а  за его спиной стоял почти навы- тяжку капитан. Когда Григорий взглянул на него, он тотчас отвернулся и стал с повышенным вниманием разглядывать что-то за окном. На настенных часах было уже десять. Немного време- ни, оказывается, он проспал в  промёрзшем заплёванном чулане. – Здравствуйте. Меня зовут подполковник Север- цев, – представился подполковник. – А вы, как я  понял из ваших документов, Григорий Подольский. Я не оши- баюсь? – Нет. –  Перечислите, пожалуйста, что у  вас было в  сумке, которую изъяли при задержании. –  Компьютерный планшет, свитер, рубашка, нижнее бельё, деньги… – Сколько? –  Две тысячи долларов. –  Вы уверены, что две тысячи? – Посмотрите в  паспорте, там вложена таможенная декларация, в которой указана сумма… –  А вы ничего из неё не успели потратить? –  Я прилетел сегодня в шесть утра, а с половины вось- мого уже у вас… 104

– Понятно, – подполковник задумчиво почесал нос и вдруг спросил. – Мне ваше имя почему-то знакомо. От- куда я вас могу знать? –  Не знаю, – пожал плечами Григорий, – может быть, когда-то читали мои статьи в газетах? –  Вы журналист? Интересно… Где я вас мог читать? –  Может, в брянских областных лет двадцать назад? –  Исключено. Я в Брянске никогда не жил. – Тогда, может быть, ещё раньше… Туркестанский военный округ, газета «Фрунзевец» – вам это что-то го- ворит? Впервые подполковник внимательно поглядел на него и спросил: –  Воевали в Афганистане? –  Ездил в командировки как журналист. Но и автомат в руках пришлось подержать. –  Вот оно как… – Северцев встал из-за стола и  не- сколько раз прошёлся по кабинету. – В каких местах до- велось побывать? –  Практически всю страну объездил. –  А провинция Фарах? –  Это где погиб генерал-майор Хахалов? Я даже пи- сал об этом в газету, только больше половины вымарали. И ни одной фотографии не пропустили без ретуши… –  Я тоже там был, – неожиданно тихим голосом про- говорил Северцев, – не сумели мы батю тогда уберечь… Жалко, до сих пор забыть не могу. Капитан незаметно выскользнул из кабинета, и  они остались одни. А Северцев, походив по кабинету, снова уселся напротив Григория и неожиданно смахнул слезу: – Прости меня, брат. Хоть мы с  тобой и  не одно- полчане, но всё равно люди не чужие, раз в  таком аду 105

побывали… И моих людей прости. Молодые они ещё, глу- пые, пороху не нюхали… – Да ладно, проехали! – Григорий вздохнул и  снова глянул на часы. – Просто верните мне всё, что забрали, и  я пойду. Никому я  жаловаться не буду. У меня поезд вечером. –  Да, конечно, – Северцев поспешно передвинул раз- ложенные на столе вещи Григория, скомкал составленный капитаном протокол и бросил в мусорную корзину. – Слу- шай, брат, а давай помянем павших? –  Да я, собственно говоря, и ехал в Брянск, чтобы по- мянуть своего афганского друга. Умер он месяц назад… –  Кто такой? –  Вот, посмотрите, – Григорий открыл планшет и по- казал фотографии Сашки. Некоторое время Северцев разглядывал фотографии, потом вдруг махнул рукой и  крикнул капитана, который, оказывается, никуда не ушёл, а тихонько подслушивал их за дверью: –  Принеси коньяка и чего-нибудь закусить… Быстро! И никого сюда не пускай. И пяти минут не прошло, как перед ними на столе воз- никли бутылка дешёвого молдавского коньяка, блюдце с  нарезанным и  присыпанным сахаром лимоном, полбу- ханки чёрного хлеба и  литровая банка с  маринованными помидорами. –  Не обессудь, брат, чем богаты, тем и рады, – развёл руками Северцев, – давай, не чокаясь… Следом за первой они сразу выпили по второй. –  Знаешь, мне эти поганые горы почти каждую ночь снятся! – Северцев помотал головой и  снова потянулся к  бутылке. – Сколько воды утекло с  того сентября во- 106

семьдесят первого года, а я всё ещё из боя выйти не могу. До сих пор меня эхо из этих афганских гор по ночам бу- дит… Они пили и почти не разговаривали, но когда бутылка подошла к концу, Северцев снова позвал капитана и по- требовал ещё коньяка. Григорий принялся слабо протесто- вать, а тот вдруг разозлился и почти закричал: – Ты, корреспондент Подольский, потерял своего фронтового друга только сейчас, спустя столько лет, а тог- да, в  тех афганских горах, плакал ли ты по-настоящему по кому-нибудь из погибших?! Я каждый день до сегод- няшнего дня их хороню! Каждый божий день! Ты знаешь, сколько у  меня тогда друзей было?! А сколько осталось сейчас… Так что молчи, сиди и  пей. За эхо… чтоб оно навсегда заткнулось! После второй бутылки Григорий встал и вздохнул: –  Больше не могу. Извини, брат, но мне и  в самом деле нужно идти… – Хочешь, – поднял на него пьяные глаза Север- цев, – я вызову этих двух козлов, которые тебя обидели, и ты… и ты им морды набьёшь прямо в моём присутствии. А они будут стоять по стойке смирно, и пускай хоть один пошевелится – завтра же из полиции вылетит! Даже не пикнет! –  Не надо. - Нет, надо! – отмахнулся от него Северцев и принялся кому-то названивать по мобильнику. Григорий закинул сумку за плечо и, проверив, на ме- сте ли планшет, вышел из кабинета. Деньги в  конвер- те ему тоже вернули, правда, всего восемьсот долларов. Куда делись остальные, спрашивать он не стал. У дверей ему встретился капитан, который виновато развёл руками 107

и хотел что-то сказать, но Григорий отодвинул его плечом и вышел на крыльцо. Снегопад только усилился, и  серое небо, несмотря на полдень, было темней прикрытых пушистым молодым снежком улиц. Облегчённо вздохнув, Григорий пошёл к метро, чтобы ехать на Киевский вокзал. Наверняка бу- дет какой-нибудь проходящий поезд, на котором он уедет в Брянск, не дожидаясь вечера. Гулять по Москве ему боль- ше не хотелось. А снег всё шёл и шёл, и от него повсюду становилось тише и спокойней. Где-то вдали слабо сигналили автомо- били, откуда-то доносились невнятная людская речь и му- зыка, но никакого эха от всех этих звуков почему-то не было. Наверное, из-за снега. А может, потому что в Мо- скве просто нет гор…

НАША LOVE STORY У крыльца знакомого дома у Сашки перехвати- ло дыхание. Ещё в самолёте он представлял, как приедет в  свой родной городок, бросит вещи у  родственников, денёк с  ними пообщается, попьянствует с  оставшимися друзьями, а потом обязательно выкроит время и пойдёт к Нине. Все эти десять лет, что его не было здесь, он по- стоянно думал о ней, притом каждый раз спрашивал себя: зачем мне это? И главное – нужно ли ворошить прошлое? Толку от этого не будет ни ему, ни, тем более, Нине. И всё равно пошёл к ней, потому что не мог не пойти. Вопреки здравому смыслу и логике. Наверное, пустырь, размышлял он по дороге, отделяв- ший старые сталинские дома, в которых жил Сашка когда- то, от новостройки, где была квартира Нины, преобра- зился – может, там разбили парк, может, построили ещё что-нибудь. Но пустырь оказался точно таким же, каким был десять лет назад. Те же осыпающиеся бетонные блоки с торчащими пучками ржавой арматуры, чахлые пыльные деревца, обрывки старых газет, трухлявая ветошь. Сашка шагал по извилистой тропинке между мусорных холмов, и эта тропинка была ему хорошо знакома, только была она теперь чуть глубже, протоптанная тысячами ног 109

жильцов новостройки – или как называется этот район сегодня? Тропинка выходила к  детской площадке – заасфаль- тированному неправильному овалу с большой песочницей без песка и  покосившимися грибками, под которыми так удобно было прятаться от дождя. Чаще всего тут собира- лись окрестные мужики выпивать после работы, и на гвоз- диках, вбитых в  столбы, всегда висели стаканы и  пакеты с остатками закуски. Сашка с друзьями брезговали выпи- вать под грибками, а вот с Ниной они изредка сидели тут, когда пойти было некуда. За площадкой в  окружении кустарников начинались крупнопанельные дома. Во втором по счёту доме на пя- том этаже и жила Нина. В первом подъезде. На лавочках у подъезда всегда сидели старухи, которые знали всё про всех. Вот и  его они запомнили буквально со второго по- сещения. – Глянь-ка, Нинкин хахаль пожаловал, – нисколько не стесняясь, говорили они вслед Сашке и каждый раз при- бавляли, – иди-иди, парень, там тебя ждут не дождутся… Хорошо это было с их точки зрения или плохо, он так никогда и не узнал, но однажды, перед тем, как закончить свои отношения с Ниной, услышал: – Опять этот очкастый пришёл! Коллекцию она из них, что ли, собирает? В тот раз дверь ему не открыли, хотя было слышно, что за дверью кто-то есть. Ломиться Сашка не стал, хоть и слышал чьё-то прерывистое дыхание у замочной сква- жины, а в дверном глазке один раз даже что-то мелькнуло. Как в дешёвом анекдоте… Что было, то прошло, усмехнулся Сашка, огибая дом и присаживаясь на знакомой лавочке. Никаких старух се- 110

годня здесь не было. Может, за десять лет уже пересели- лись в мир иной, а новые ещё не состарились? Посижу немного, осмотрюсь, решил он, ведь нельзя же прямо так, с пылу с жару, лететь наверх. Да и что сказать Нине, он пока не придумал. Десять лет – срок всё-таки немалый, многое изменилось, всякое может ждать его на пятом этаже за знакомой дверью… На самом деле он немного кривил душой. Не раз он представлял своё появление перед Ниной, проговаривал про себя слова, которые скажет, разглядывал себя в зер- кале, прикидывая, сильно ли постарел за это время. Какой теперь стала Нина? Наверняка из тонкой хрупкой девчон- ки с длинными льняными волосами и большими, чуть с ко- синкой зелёными глазами превратилась в зрелую женщи- ну… Только в какую? Этого представить он не мог. Познакомились они, когда Сашка учился в  институте и играл в модном городском рок-ансамбле, а Нина толь- ко окончила школу и  стала работать телефонистской на районной телефонной станции. Девчонок вокруг ансамбля всегда вилось много, и Сашка поначалу не обратил на неё внимания. На одной из вечеринок, устроенных после кон- церта на чьей-то даче, она оказалась среди прочих, при- хваченных для компании. Вышло так, что Сашка остался с нею наедине, потом в постели, а утром поехал провожать её домой. – Кто ты, зеленоглазая незнакомка? – дурашливо спросил он. – Как тебя зовут-величают твои родители? –  Нина, – коротко ответила она. – А из родителей у меня только мама. –  А где твой драгоценный родитель? –  Родитель… – Нина посмотрела на него и ничего не ответила. 111

Слово за словом, она рассказала ещё не протрезвевше- му после вчерашнего застолья Сашке нехитрую историю своей семьи. Оказалось, что её мать познакомилась с быв- шим военнопленным немцем и  стала с  ним жить. Когда немцы через несколько лет после войны стали возвра- щаться в Германию, её отец остался. По словам матери, он сильно тосковал по родине, да и окружающие так до конца и не смогли признать его своим. Промучившись несколько лет, он всё-таки уехал. Первое время присылал какие-то весточки, и  даже посылки, потом прекратил. Мать с  тех пор так замуж и не вышла – кому нужна женщина, при- жившая ребёнка от бывшего врага? –  Да-с, представляю вашу ситуацию, – только и про- бормотал Сашка, но дурачиться дальше ему расхотелось. Они шли рядом, и  он украдкой поглядывал на Нину. Только сейчас он обратил внимание на её старенькое паль- тишко, вязаный вручную простенький берет и  обветрен- ные руки без перчаток с короткими обгрызенными ногтями на пальцах. Этой девчонке вместе с её мамашей, подумал он, видимо, пришлось хлебнуть немало, и некому за них было заступиться. Другим легче – у них друзья, знако- мые, которые не дадут пропасть. А эти? В чём они вино- ваты? Видно, виноваты… –  Вот и мой дом, – сказала Нина, когда они подошли к подъезду. – Ну, я пошла? В другой ситуации Сашка поступил бы стандар- тно – стал бы проситься в  гости на чашку чая, на худой конец, задержал бы девчонку в подъезде у батарей паро- вого отопления. Но сейчас ему это показалось неумным и лишним. –  Возьми мой телефон, – сказал он, – позвони, когда будет время. Что-нибудь придумаем. 112

Это тоже был стандартный ход, на который кто-то ре- агировал, кто-то нет, и это ни к чему не обязывало. Если девчонка звонила, значит, можно без проблем продолжать с  ней постельные утехи, если нет – что ж, не судьба, не одна она такая на белом свете, есть и другие. Ни завтра, ни через несколько дней, Нина не позво- нила, и это почему-то Сашку обидело. Как это так, раз- мышлял он, я, можно сказать, самый крутой городской рок-музыкант, и  любая девица из её компании сочтёт за счастье потрепаться со мной по телефону, только бы я удо- стоил её вниманием, а эта серая шейка? Нининого телефона у  него не было, да он и  не знал, есть ли вообще телефон в  их квартире. Прождав неде- лю, он сам отправился к ней в гости. Подъезд он помнил, а словоохотливые старушки тотчас подсказали, что «дочка этой немчуры» живёт на пятом этаже. Дверь открыла сама Нина. –  Я тебе не звонила, – смутилась она, – потому что работы много было. Да и по дому столько дел… Мама уже в возрасте, к тому же работает уборщицей и так устаёт… Всё хозяйство на мне. – Я зашёл спросить, – почему-то с  трудом выгова- ривая слова, произнёс Сашка, – может, какая-нибудь по- мощь нужна? Ты не стесняйся, скажи. –  Нет, ничего не нужно, – ответила Нина. – Но раз уж пришёл, то проходи, будем чай пить. –  А мама? –  Мама в своей комнате. Она нам мешать не станет. Они пили чай на кухне и  разговаривали о  каких-то пустяках. У Нины оказался старенький кассетный магни- тофон, в  котором была какая-то мелкая поломка. Сашка 113

быстро починил его, и  они весь вечер слушали музыку. А когда за окном стало темнеть, Нина спросила: –  Пойдёшь домой или останешься у меня ночевать? –  А мама? – опять спросил Сашка. –  Что мама? – пожала плечами Нина. – Она не будет против, потому что надеется, что у меня наконец заведётся парень, за которого выйду замуж, и нам станет легче. Всё- таки мужчина в доме… –  И ты решила… –  Ничего не решила – нахмурилась Нина, – ты не бойся. Никого я хомутать не собираюсь. А если предлагаю тебе остаться, то потому что ты мне нравишься… –  И ты это маме скажешь? – Ничего не скажу. Да она и  не спросит… А ты, я вижу, уже струсил? В эту ночь Сашка остался у неё. Когда Нина заснула, сладко посапывая рядом, он долго смотрел в окно на звёз- ды, которые с её пятого этажа казались совсем близкими. Ему хотелось представить дальнейшую жизнь Нины после того, как они расстанутся. А в том, что они расстанутся, сомнений не было. Ему нужно заканчивать институт, да он и не мог представить себя в роли человека семейного. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Нине уже сейчас тре- буется человек, который стал бы опорой семьи, наверняка простой работяга, вкалывающий на заводе или на стройке и приносящий в дом деньги. Чтобы злые языки, наконец, заткнулись. А он? Нет, к таким подвигам он пока не готов. Институт институтом, и  после него ещё не факт, что он станет зарабатывать достаточно денег, к тому же, в душе пока ещё теплилась надежда пробиться со своими музы- кальными делами на большую сцену. Чем чёрт не шутит? Обременять себя семьёй в  самом начале карьеры равно- 114

сильно самоубийству. Тогда уже точно на музыке нужно будет ставить крест. А потом, махнув на всё рукой, превра- щаться в того же зачуханного работягу, вкалывающего до потери пульса и пьющего с мужиками водку под грибком на детской площадке? Не дай Б-г… Утром Нина поджарила на завтрак яичницу с колбасой, но Сашка есть не стал, лишь выпил чаю и поскорее умчал- ся в институт. Возвращаться сюда он больше не собирался. Жалко Нину, рассуждал он, она хорошая и беззащитная, но… лучше не давать её повода надеяться на что-то. Если обнадёжишь человека, то потом будет вдвойне больней и ей, и ему. После этого почти две недели они не встречались. Но на очередном выступлении своего ансамбля Сашка увидел её снова. После концерта опять была вечеринка, и Нина снова оказалась с ним. Как само собой разумеющееся, по- сле вечеринки они отправились к ней, и утром Сашка шёл в институт, поругивая себя за слабоволие и неумение ре- шительно разрубить этот узел. Всё, сказал он себе, больше не буду тряпкой. Если она придёт на следующий концерт, придумаю какой-нибудь повод слинять на сторону. И провожать не пойду. Пускай обижается на меня, ругает – сама потом поймёт, что так лучше. И в  самом деле, на очередном концерте он с Ниной почти не общался, на вечеринку идти отказался, заявив, что у него разболелась голова, и он уходит домой отлёжи- ваться. Месяца полтора после этого он Нину не видел. Встретил её лишь на новогоднем концерте в  районном доме культуры, где его ансамбль участвовал в  празднич- ном представлении. Нина пришла с  каким-то длинным 115

белобрысым парнем, угрюмо поглядывающим на Сашку и не отпускающим свою партнёршу от себя ни на шаг. Выбежав в перерыве в фойе, Сашка неожиданно стол- кнулся с Ниной, ожидающей своего кавалера из туалета, куда тот пошёл покурить. –  Привет, – сказал он, – кто это с тобой? –  Никто, – ответила она и лукаво глянула на него сво- ими зелёными глазами, – один знакомый. –  Даже так! – Сашку это признание почему-то задело за живое. – И ты с этим знакомым… спишь? Нина опустила глаза: –  Тебе это очень хочется знать? –  Да мне на это наплевать! – Сашка резко отвернулся и ушёл. Конечно же, ему было не наплевать. Хоть он да- вал себе зарок больше не встречаться с  этой девуш- кой – других ему мало, что ли? – что-то всё-таки скреб- ло внутри, мол, как это так: она предпочла ему этого… белобрысого! Прошло ещё два месяца. В Сашкиной жизни ничего не изменилось, он по-прежнему играл в рок-группе, и деви- цы, не обижающие его своим вниманием, сменялись одна за другой. Если о Нине он и вспоминал, то уже с усмеш- кой, как о чём-то мимолётном, о чём и вспоминается уже с  трудом. Как-то вечером у  подъезда собственного дома он неожиданно увидел полузабытую долговязую фигуру белобрысого Нининого кавалера. – Здорово, я  тебя уже полчаса жду, – сказал бело- брысый и протянул руку. –  Ждёшь? Зачем? – удивился Сашка. –  Поговорить надо, – усмехнулся белобрысый, – меня Борисом зовут. 116

–  Откуда ты меня знаешь? Тебе Нина про меня что- нибудь рассказывала? – Сашке почему-то стало неприят- но, будто он влез в какую-то грязь и не может от неё никак отряхнуться. –  Рассказывала, что ты был её… другом до меня, – Борис цыкнул зубом и  поморщился. – Так вот, я  пред- упреждаю, чтобы ты больше к ней не лез, и никому о ней не трепался. У нас с ней любовь. –  Ради бога! – невесело усмехнулся Сашка. – Любитесь на здоровье, я вам не мешаю. Это всё, что ты хотел сказать? –  Пока всё. Но учти, ещё раз услышу, что ты к  ней ходишь, за себя не ручаюсь! Сашка удивлённо глянул на его перекошенную от зло- сти физиономию и выдохнул: –  Да пошёл ты! –  Гляди! – погрозил напоследок Борис и вразвалочку пошёл вдоль дома. – Как ты мой адрес узнал, Ромео? – насмешливо крикнул ему вслед Сашка. Борис остановился, не спеша обернулся и, снова цык- нув зубом, ответил: –  В доме культуры… Не волнуйся, лабух, если мне что-то надо, я из-под земли достану! И ещё пару месяцев Сашка ничего не слышал ни о Нине, ни о  её грозном «любовнике», а  потом неожиданно снова встретил её на своём концерте. Выглядела Нина плохо: лицо её было бледным и осунувшимся, глаза больше не лучились весёлыми зелёными искорками, волосы, прежде аккуратно зачёсанные, небрежно стянуты в пучок на затылке. – Как у  тебя дела? – поинтересовался Сашка, хотя понимал, что не очень-то имеет право интересоваться её делами. 117

–  Так себе, – ответила она, – хвастаться нечем. –  Как себя чувствует Борис? – мстительно усмехнулся Сашка. –  Никак… Я думала, что он хороший человек, а он… –  Что он? –  Вот, гляди, – она засучила рукав и  показала боль- шой синяк на локте. –  Не понял… Он тебя бьёт?! –  Всё никак не может успокоиться. Говорит, что ты ему поперёк горла стал. А там ещё старухи у подъезда на- шептали ему, что у меня до тебя парни были… Сашка даже захлебнулся от негодования: –  И ты его, конечно, прогнала? – Нет. – Почему? Нина промолчала, лишь пожала плечами и отвернулась. – Почему ты его не прогнала?! – не отставал Саш- ка. – Он что, запугал тебя? Ты его боишься? –  Не боюсь… – Сашке даже показалось, что она сей- час заплачет. –  Если ты этого не сделаешь, сделаю я! – Не надо, – Нина отрицательно покачала голо- вой. – Пускай всё остаётся, как есть. –  Но почему?! – Сашкины щёки пылали, а кулаки не- произвольно сжимались. –  Я беременна… После этого разговора он не встречал Нину почти год. За это время он узнал, что Борис всё-таки доигрался, и его за что-то посадили, а Нина родила девочку и по-прежнему живёт с матерью. Встречаться с нею он больше не хотел и даже побаивался, будто был в чём-то перед ней виноват. Хотя, наверное, и не возражал бы встретить её случайно, 118

однако снова вторгаться в её жизнь было бы с его стороны весьма непорядочно. В её неудачном замужестве я  абсолютно не виноват, успокаивал себя Сашка. Кто я для неё – крохотный эпи- зод в жизни. Да она наверняка и не рассчитывала ни на какое продолжение наших отношений. Обыкновенная мимолётная встреча, каковых в жизни современного че- ловека предостаточно… Был бы у неё характер твёрже, не оказалась бы, как сейчас, у  разбитого корыта. Будь хоть чуточку дальновидней, могла бы сразу догадаться, что мы не пара. Так ведь и Борис ей не пара! Впрочем, ей видней… А то поспешила выскочить замуж, послу- шалась маминых советов, вот теперь и пожинает плоды собственной глупости… Может, просто повторяет путь собственной мамаши? Сашка гнал от себя подобные мысли, и они со временем приходили всё реже и реже… Подоспело время уезжать в Израиль. Он долго готовил себя к этому шагу, медленно сворачивал дела и каждый раз старался придумать причины, мешающие ускорить отъезд. Хоть и понимал, что на такие вещи нужно решаться сразу, не тянуть. Ни к чему это. –  Что меня держит здесь?  –  рассуждал он вслух.  –  Ра- бота? Да кому нужна такая работа, за которую денег не платят, и  необходимы подработки, чтобы не протянуть ноги с  голоду? Рок-группа? Какая это, к  чёрту, рок- группа, если дальше танцулек да бесплатных концертов в доме культуры ей ходу нет? Большая сцена? Смешно… Друзья? Разве что друзья… Да и те потихоньку исчезают кто куда – один спиваются, другие отбывают в мир иной, третьи женятся… В Израиле будет возможность на- чать всё с чистого листа. Ничего нового, конечно, нет под 119

солнцем, но ведь можно и попытаться, ещё раз попробо- вать стартовать… За месяц до отъезда Сашка стал прощаться с оставши- мися друзьями. Невесёлые это были прощания. Да и какие прощания бывают весёлыми? Водка рекой, нетрезвые объ- ятья и многословные путаные заверения в вечной дружбе, раздаренные в запале налево и направо книги, пластинки, магнитофонные плёнки… От всего этого Сашке с  каж- дым днём становилось всё гнусней и тяжелей, потому что он был вынужден делать то, чего ему вовсе не хотелось, а вот то что действительно нужно сделать, он никак не мог вспомнить или просто не находил времени. Пару раз, правда, вспоминал о Нине. Пусть она будет счастлива и больше не ошибается, пьяно твердил он себе, а я ещё раз выпью за её здоровье и… забуду, как кошмар- ный сон. За два дня до отъезда, когда с пьянками и прощаниями было закончено, а Сашка, успокоенный и весь уже какой- то нездешний, вышел на улицу подышать воздухом и по- следний раз пройтись по улицам, его вдруг осенило: может, зайти к Нине? Если уеду, не повидав её напоследок, не будет на этом моём отрезке жизни завершённости. Раз уж ставить на всём, что остаётся здесь, точку, то – на всём без исключения. Ноги привели его к знакомому дому в районе новостро- ек. На пятый этаж он взбежал, чуть запыхавшись, но на кнопку звонка нажал твёрдо и решительно. – Ты? – Дверь открыла Нина, повзрослевшая и  какая-то совсем другая. Такой он себе её и  предста- вить не мог. Лишь искринки в  зелёных глазах были по- прежнему знакомыми и озорными. – Подожди на улице, я сейчас выйду. 120

Она вышла к ожидающему её у подъезда Сашке с боль- шой красивой овчаркой на поводке. –  Роскошный зверь! – восхитился Сашка. –  Мы теперь с Рексом и Наташкой живём, – улыбну- лась Нина, – ну, и с мамой… –  А Борис? –  Борис… Нам и без него неплохо. Они вышли на пустырь за детской площадкой. Нина всю дорогу молчала, а Сашка не знал, с чего начать раз- говор. – Значит, ты с Борисом больше не живёшь? – всё- таки выдавил из себя Сашка. –  Тебе это интересно знать? –  Ну… Я как бы тебе не совсем уже чужой человек… – А какой? – Нина пристально посмотрела на него, и в глазах её по-прежнему были искринки. – Ну… – опять протянул Сашка и  решил поскорее уйти от опасной темы: – В Израиль я  надумал уезжать. Самолёт послезавтра… –  Я уже слышала об этом от кого-то, – сказала Нина и пошла следом за Рексом. – Решился всё-таки? –  Решился, – Сашка грустно покачал головой и развёл руками. – А что мне здесь светит? Может, меняю шило на мыло, но… Не хочу на эту тему больше говорить. Вот, зашёл с тобой попрощаться. –  Спасибо, что не забыл, – Нина шла, не оборачива- ясь. Сашка разглядывал её худенькую спину в тонкой кур- точке, и ему снова стало её жалко, как тогда, в первые дни их знакомства. –  Я понимаю, – вдруг быстро заговорил он, – что по- ступил тогда, как свинья… – Когда? 121

–  Когда перестал с тобой встречаться. И ты за это, на- верное, до сих пор на меня обижаешься. Но ты же должна понять, что иначе я не мог. Кто я – студентик, музыкант из третьесортного ансамбля, какие тут могут быть серьёз- ные отношения? Не хотелось тебя обманывать, вводить в заблуждение… Нина молчала, не отводя взгляда с  тянущего поводок Рекса. –  Ещё я на тебя из-за Бориса разозлился. Ты же зна- ешь, наверное, что он приходил ко мне и устраивал сцену ревности. –  Знаю, – глухо ответила Нина, – он рассказывал. –  Ситуация тупиковая, – снова развёл руками Сашка. –  Тупиковая, – повторила Нина. Они прошли ещё несколько шагов, потом пустырь за- кончился, и они повернули обратно. –  Когда твой самолёт? – спросила Нина. –  Я уже говорил, послезавтра. –  Слушай, – она на мгновенье запнулась и решитель- но кивнула головой, – у тебя есть, где… –  Что – где? – не понял Сашка. – Ну… Я хочу провести с  тобой последнюю ночь, – Нина отвернулась. – У меня дома больше нель- зя – Наташка, мама и… Рекс… – У меня можно, – выдохнул Сашка и  даже покач- нулся, будто из него ещё выветрился давний хмель от про- щального застолья, – дома… Только нужно ли тебе это? Нина подняла глаза, и в них больше не было озорных искринок: –  Мне? А тебе? Он опять подождал её у подъезда, пока она отводила собаку и спускалась вниз, потом они пошли к Сашке. 122

До утра они так и не сомкнули глаз. –  Понимаешь, – шептала Нина, – я и  сама не пони- мала, что тогда со мной происходило… Ну, когда мы были вместе первый раз. Ведь у меня и в самом деле были пар- ни до тебя, ты не первый. Но ты первый, кто посмотрел на меня не как на кусок мяса, который можно только тра- хать… У тебя в глазах было что-то другое… Сочувствие, а может, жалость… Думаешь, жалость унижает человека? Нет, она делает людей ближе друг к  другу, и  ещё в  ней есть что-то такое, о чём сказать не могу… Да-да, ближе друг к другу, а что ещё надо человеку?.. Знаешь, что самое страшное? Равнодушие. Когда вокруг тебя полно людей, а ты среди них одинок. И днём, и ночью – всю жизнь… Она прижималась к нему, и Сашка чувствовал, как на его грудь капают тёплые слёзы. Ему хотелось сходить на кухню и принести воды, но он не мог разжать её руки. –  Уезжай в Израиль, уезжай… Я даже не знаю, что было бы дальше, если бы мы встретились с тобой вот так, как сегодня, а ты бы остался здесь, рядом… Я бы, навер- ное, руки на себя наложила! – Какие-то глупости говоришь! – шептал в  ответ Сашка. – Мы же и так были рядом всё это время. Почему ты не дала мне знать? Я бы что-то придумал… –  А что бы ты сделал? Я ведь не дура, понимаю, что быть с  тобою мы не смогли бы, а  встречаться вот так, украдкой… Так ни я не смогла бы, да и ты, наверное… Утром Сашка проводил её до пустыря перед новострой- кой, дальше она его не пустила. –  Не хочу, – коротко сказала Нина. – Счастливого тебе пути. Будь счастлив в Израиле. Всё… …Сегодня Сашка сидел на лавке у  её подъезда и  всё никак не решался войти. Постепенно начало темнеть, но 123

он этого поначалу не заметил. И лишь когда из подъезда выскочила шумная стайка детей и понеслась в сторону пу- стыря, он вздрогнул от вечернего холодка и подумал: «Мо- жет, среди них Наташка?» Потом встал, расправил затёкшие плечи и  подхватил пакет с подарками, которые привёз Нине из Израиля. Бы- стро, по-воровски взбежал на пятый этаж, положил па- кет у знакомой двери и опрометью бросился вниз. И, уже пересекая пустырь, оглянулся и поглядел на Нинины окна. Одно из них было освещено, и через открытую форточку ветер колыхал плотную штору. «Может, она почувствовала, что я здесь, – почему-то подумал он, – и выглядывает из-за шторы, но не хочет, чтобы я это видел. А может…»

СТАРАЯ ПЕСНЯ – С  ижу за решёткой в темнице сырой… – орали девицы из дома напротив, глядя на Сашку, невозмутимо си- дящего за письменным столом в магазине электротоваров. Уже полгода он работал здесь ночным охранником, и каждый вечер в восемь, после закрытия магазина, хозя- ин сажал его внутрь, опускал ажурную решётку на витри- нах и включал сигнализацию. Витрины были прозрачными сверху донизу, поэтому Сашка был на виду у всей улицы. Первое время он сидел скованно, боялся пошевелиться, и ему казалось, что он напоминает рыбку в аквариуме, ко- торой некуда спрятаться. Разве что в крохотном туалете, но там долго не просидишь, так как его охранная функция как раз и заключалась в том, чтобы быть на виду. После того, как магазин дважды ограбили, разбив витрину, хо- зяин расщедрился на решётки и нанял для охраны Сашку. Понятное дело, разбивать витрину теперь бессмысленно, потому что внутри не бездушный датчик сигнализации, а  охранник, сидящий среди сверкающих холодильников, стиральных машин и телевизоров. Это вселяло в хозяина уверенность в том, что отныне каждая ночь будет прохо- дить спокойно и не нужно подскакивать в холодном поту в ожидании тревожного сигнала из полиции. 125

–  Сижу за решёткой в темнице сырой… – орали де- вицы из дома напротив. Там был «массажный кабинет» или, говоря по-простому, публичный дом, в котором работали нелегально привезён- ные из-за границы женщины. Когда работы было мало, они скучали и  потихоньку пьянствовали, потому что выходить из заведения не рисковали, чтобы не загреметь в полицию. Внутри заведения они чувствовали себя более безопас- но, и  полицейские облавы их не страшили. Хозяева всег- да успешно договаривались с копами, ибо и тем и другим хотелось жить в достатке, а массажный кабинет приносил приличную прибыль, которой хватало и тем, кто её получал, и тем, кто вымогал взятки, пользуясь положением. Первые несколько дней Сашка с интересом поглядывал на девиц, потому что никогда прежде не встречался с про- ститутками, и вообще они были для него какими-то дико- винными существами, про которых ходит столько легенд, сплетен и  анекдотов. Но скоро они ему надоели, потому что изо дня в  день, вернее, из ночи в  ночь повторялось одно и то же, и это было скучно до вывиха челюстей. Где-то к  двум-трём часам ночи, когда становилось ясно, что новых клиентов уже не будет, свободные деви- цы высовывались из окон и принимались дразнить Саш- ку. Приставать к редким в эти часы прохожим они всё же не рисковали. Сквозь витрину и  решётки уличные звуки доносились слабо, поэтому орать, чтобы Сашка услышал, девицам приходилось в полный голос. Особенно старалась смуглая молдаванка с  длинными смоляными волосами, спрос на которую был ниже из-за того, что местных кавалеров больше привлекали светлово- лосые северянки. Молдаванка внешне походила на здеш- них дам, поэтому была им не так интересна. 126

– Приходи, юноша, – кричала она Сашке, и  эхо многократно отражалось от спящих камней пустынной улицы, – я тебе скидку сделаю! Два раза по цене одно- го – так, кажется, пишут в рекламах? Что, денег нет? Или жалко? Небось, задаром хочешь?.. Ладно, так и быть, по- лучишь разок задаром, только приходи! – Она хохотала и показывала на него подругам. – Хочет же, зараза, толь- ко выйти не может! Он, как и мы, в клетке. Только наши клетки без решёток, а он – по доброй воле... –  Отвяжись от него, – вступалась за Сашку огненно- рыжая хохлушка с лицом в шрамах и оспинах, на которую спрос был тоже невелик. – Чего к  парню привязалась? Дело не в клетке. Его, как и нас, нужда на такую работу толкнула. –  Ага, нужда! Тебя как последнюю скотину трахают, и никому не интересно, человек ты или нет. А он?! Сидит себе чистенький, культурный, книжечки почитывает, кофе пьёт. Ты для него та же самая скотина, потому что он счи- тает себя выше нас, даже слова в ответ не скажет... –  Что ему с  нами говорить? Много ты тут молодых парней видела? Одни старики да арабы с рынка приходят тайком от своих мегер. Да ещё полицейские. Мы таким мальчикам не интересны, они себе молоденьких девочек находят – вон их сколько вокруг, симпатичных... По всей видимости, они держались друг за друга, но случались ночи, когда кто-то из них был занят с клиентом, тогда оставшаяся сидела у окна в одиночку. Если остава- лась молдаванка, то по-прежнему издевалась над Сашкой, а так как сдерживать её было некому, то она распалялась сверх меры, орала гадости, демонстративно пила вино из горлышка и  даже швыряла пустые бутылки на улицу, правда, не стараясь куда-то попасть. Хохлушка, наоборот, 127

становилась сентиментальной и  слезливой, рассказыва- ла каждый раз о невозможности честно зарабатывать на родине деньги, а  также историю своего давнишнего гре- хопадения. Сашка внимательно слушал и ту, и другую, но никак не отвечал, да они и  не очень-то нуждались в  его репликах. Постепенно он привык к ним и, если они долго не по- казывались в  своём окне, начинал даже скучать. Конеч- но, можно прекрасно скоротать ночь с учебником иврита, который всегда лежал в  его сумке, но со звуками, доно- сившимися из дома напротив, было как-то спокойней и привычней. Сашка даже прикидывал, что, останься он в ночном магазине в полной тишине, без звуков извне, на- верное, с ума уже сошёл бы от скуки. А так хоть какое-то разнообразие... Кроме этого «разнообразия», Сашка следил иногда за клиентами, посещающими заведение. Постоянных среди них почти не было, и  компаниями сюда не ходили, а  на- оборот, пробирались поодиночке, с  опаской поглядывая по сторонам. Оно и  понятно, в  небольшом городе каж- дый человек на виду, и, если ещё не все горожане пере- знакомились друг с  другом, то уж наверняка примелька- лись на улицах. Зарабатывать же репутацию посетителя борделя – кому захочется? Тем более отцам семейств или холостякам, ожидающим своих чистых и непорочных, но по-восточному консервативных невест. Наблюдать за осторожно крадущимися мужчинами было интересно тоже лишь поначалу, а потом наскучило. За кричащими из окон проститутками следить куда инте- ресней. Те хоть не изображали из себя порядочных и  не притворялись добродетельными, в отличие от своих кли- ентов. 128

– Ты когда-нибудь выходишь наружу? – хохотала молдаванка. – Небось, и  днём отсиживаешься в  чулане, а? Солнца вон сколько, а ты бледный... как спирохета. За- ходи днём, обслужим по первому разряду. Если, конечно, не трус... Подобные вещи слушать было неприятно. Мужику за такие слова Сашка морду набил бы, но с женщинами связы- ваться не хотелось. Тем более, до утра всё равно никуда не выйдешь, а с приходом хозяина он сразу собирался и уезжал домой отсыпаться, так как к полудню нужно попасть в уни- верситет, куда он поступил на подготовительное отделение. Однажды, перед самым Новым годом, когда уже по- холодало и пошли дожди, а на улицах, прежде выжженных до белёсой желтизны, потоки дождевой воды промыли ди- ковинные цветные пятна, Сашка заступил на свою ночную вахту и  привычно глянул на окна массажного кабинета. Как всегда, они были занавешены плотными бордовыми шторами, из-за которых раздавалась приглушённая музы- ка, и за которыми скользили бесформенные тени. Однако знакомые окна были тёмными, видно, в  комнате молда- ванки и хохлушки никого сегодня не было. Ну, и не надо, пожал плечами Сашка, хоть иврит поучим спокойно и под- ремлем в тишине. Часа два он сидел над книгой, однако учёба в  голову не шла. Ни разу ещё не было, чтобы на протяжении по- следних недель из окон хоть на пять минут не выглядывали его знакомые молдаванка или хохлушка. Конечно, иногда они были заняты, но чтобы окна не были освещены во- все – нет, такого не случалось. Первое время после того, как они стали донимать его, Сашка старался даже не смотреть в  их сторону, вбивая себе в  голову, что люди они конченные, и  испытывать 129

к  ним какой-то интерес можно не иначе как полностью утратив мужское достоинство или надежду встретить бо- лее достойный объект для удовлетворения сексуальных фантазий. Сейчас же, немного привыкнув к ним, он стал даже забывать, что находятся они здесь по собственному желанию, в Израиле живут нелегально, и уж никак не по- хожи на обманутых простушек, которым посулили золотые горы и славу фотомоделей, а вместо этого затащили в при- тон и пользуются тем, что жаловаться им некуда и никто их не пожалеет. Сегодня Сашка и  себе, пожалуй, не признался бы в  том, что вовсе не хочет видеть в  этих женщинах толь- ко мерзость и порок, а наоборот, ищет в них что-то при- влекательное и хорошее. К примеру, молдаванка не такая уж стерва и похабница, какой кажется с первого взгляда, а хохлушка – вовсе не безвольная и слезливая бабёнка, пу- скающая слезу каждый раз при воспоминании о «ридной батькивщине». Эти женщины, хочешь того или не хочешь, стали его коллегами по ночным бдениям, а  с коллегами надо жить в мире. Ещё раз глянув на тёмное окно, Сашка вздохнул и пошёл кипятить воду для чая. До утра он просидел в непривычной тишине и даже немного подремал на стуле, однако с рассве- том встрепенулся и снова посмотрел на тёмное окно. Казалось бы, какое ему дело до этих женщин, ведь он даже имён их не знает, а  встреться с  ними на улице, не стал бы даже разговаривать и, вероятней всего, поскорее прошёл бы мимо. Теперь же выходило, что Сашке не хва- тало их в эти бесконечные, тягучие ночи, ведь по натуре он непоседа, ему всегда хотелось что-то делать, куда-то то- ропиться, а решётки и замки, за которые он добровольно прячется каждую ночь, не дают развернуться, ненасытно 130

поглощая отпущенное ему время. И весьма слабое утеше- ние в том, что делает он это добровольно, за деньги, не- обходимые для будущей учёбы в университете... Вдруг и у этих женщин тоже есть какие-то желания и устремления, а они вынуждены зарабатывать таким вот способом... Из тяжёлых жизненных ситуаций каждый выкручивается по- своему, и уж он-то никак не может быть судьёй кому бы то ни было. Чем они хуже его? ...Утром, как обычно, пришёл хозяин и отпер решётки на витринах. Попрощавшись, Сашка медленно пошёл к авто- бусной остановке, но вдруг, словно спохватившись, развер- нулся и почти побежал к дверям массажного кабинета. Заспанный швейцар неохотно открыл дверь и уставил- ся на раннего посетителя мутным непонимающим взгля- дом. Запинаясь и  путаясь в  ивритских словах, Сашка принялся быстро говорить, словно боялся, что его не до- слушают и захлопнут дверь перед носом. –  Я хочу узнать о двух женщинах, которые работают у вас... Как их зовут? Не знаю, но их окна крайние на вто- ром этаже напротив магазина электротоваров. –  Женщину нужно? – поинтересовался швейцар. – У нас их тут двенадцать человек, выбирай любую. И ком- наты их на втором этаже… Те, которых ты ищешь, какие они хоть из себя? –  Одна темноволосая, говорит, что приехала из Мол- давии. А вторая – рыжая, полная, с Украины. –  А, эти! – Швейцар рассмеялся и полез в карман за сигаретами. – Понял, о  ком ты… Этих твоих подружек отправили домой. Посадили в самолёт и – в бай-бай! –  Как отправили? Почему?! –  Толку от них мало! Старые, некрасивые, посетите- ли на них не клюют. Никакого дохода хозяину. А у того 131

разговор короткий: собирай чемоданчики, билет в зубы и – шагом марш на самолёт… – Швейцар махнул ру- кой и  окинул Сашку оценивающим взглядом. – Жен- щины из ваших краёв не дефицит. Только свистни, десяток новых приедет работать. Из той же Молдавии или Украины... – Значит, уехали… – протянул Сашка и  растерянно пошёл по улице. – Я не знал... –  Да не переживай, парень! – крикнул швейцар вдо- гонку. – Авторитетно заявляю, что есть у нас дамы в сто раз лучше, молодые, кровь с молоком. С ними лучше по- пробуй. Потом благодарить будешь! Не оборачиваясь, Сашка отрицательно помотал голо- вой и отправился на остановку. В течение дня он ни разу не вспомнил о своих ночных коллегах. Лишь вечером, когда хозяин запер за ним решёт- ку, Сашка походил по длинному торговому залу из конца в конец, не решаясь присесть, потом всё же сел и взглянул на тёмное окно в  доме напротив. Глаза его наполнились слезами, а губы непроизвольно прошептали: –  Сижу за решёткой в темнице сырой... Почему-то ему стало безумно жалко себя, и он предста- вил, как молдаванка и хохлушка в это время летят в само- лёте на свою неласковую родину, толкнувшую их работать в заграничном борделе. Он подошёл к витрине, залапанное стекло которой ровными квадратами расчертили тени от прутьев, поскрёб стекло ногтями, но решётка была с дру- гой стороны, и даже дотронуться до неё не было никакой возможности. –  Сижу за решёткой в темнице сырой… – донеслось откуда-то снаружи, от тёмных окон дома напротив. Так, по крайней мере, ему показалось.

СНЕГ Где-то далеко, на бескрайних российских просто- рах, в  эту новогоднюю ночь, наверное, падал снег. Там было холодно, морозно, а  в лесу между ёлками, укутан- ными в  сугробы, мела седая пурга. Там наверняка тихо, и даже лёгкое шуршание сухих снежинок не нарушает по- коя и тишины... Сашка вздохнул и полез в сумку за водкой. За окном по освещённой улице проносились машины, и  громкая ухающая музыка из автомобильных динамиков летела сле- дом за ними в прохладной декабрьской израильской ночи. Если бы Сашка сейчас сидел дома, наверняка смотрел бы телевизор с  российскими программами, и  в эту новогод- нюю ночь был бы гораздо ближе к этому снегу и морозу, к этим ёлкам и пурге. Но, когда работаешь в ночной охране магазина и тебя запускают внутрь в восемь вечера, а вы- пускают в девять утра, такое, увы, невозможно. Дежурить приходилось каждый день без выходных и  праздников, тем более Новый год в Израиле вовсе не праздник, а самый что ни на есть будничный день. Завтра к девяти, к открытию, придут продавцы и хозяин магазина по имени Ави, которого привезли сюда из Болгарии ещё малышом добрые полвека назад. 133

Сегодня вечером, перед тем, как запереть решётки и двери, Ави сказал Сашке на прощанье: – Праздник сегодня, Новый год, не забыл? Жаль, что в Израиле его не празднуют... А праздник хороший, добрый. Помню, мы в Болгарии всей семьёй собирались за столом и... Да что вспоминать… – Он хитро заглянул Сашке в глаза: – Чувствую, ты принёс с собой водку. Не отнекивайся – знаю. Смотри, чтобы всё было в  поряд- ке… – и уже закрывая решётку, прибавил: – Эх, завидую тебе! Хоть ты и не дома, а здесь, праздник у тебя всё рав- но будет. Ведь праздник, он лишь тогда праздник, когда он в душе и его ждёшь. Завидую... Сашка уже успел довольно хорошо познакомиться со своим хозяином. Ави был человеком жёстким и деловым, имел довольно обширные связи, и бизнес его процветал, тем не менее, человеческих черт не утратил и не превра- тился в  машину для зарабатывания денег и  выжимания соков из работников. Иногда, когда он подвозил Сашку на своей машине, между ними завязывался разговор. Темы были самые разные – об изучении иврита, с  которым у Сашки были проблемы, о семье, о России и Болгарии. Сашка приехал в Израиль меньше года назад, и воспо- минания о России были в нём ещё свежи. Ави же помнил Болгарию смутно, и, как казалось Сашке, воспоминания его были какие-то странные – вполне закономерная не- нависть к  поднимавшему в  то время голову болгарскому фашизму, от которого его семья была вынуждена бежать, и  одновременно какое-то запоздалое сожаление и  острая жалость к полузабытой стране своего детства. Разговоры между ними длились бесконечно, и Сашка чувствовал, что хозяину они важны и необходимы гораз- до больше, чем ему. Вряд ли что-то связывало Болгарию 134

1940-х годов и Россию двадцать первого века, но без этих разговоров Ави обходиться не мог, и для них ему нужен был почему-то именно он, Сашка... Сашка грустно посмотрел сквозь витрину на улицу и  прислушался к  звукам, доносившимся сквозь толстое стекло. Из ресторана метрах в  пятидесяти от магазина грохотала весёлая музыка и слышались голоса. Там празд- новали Новый год. Люди наверняка сидели за столиками, уставленными праздничными блюдами, пили шампанское и танцевали. Конечно, и он мог взять с собой шампанского, но... не захотел. Шампанское пьют, когда на душе радост- но, а перспектива просидеть всю ночь в пустом магазине не особенно располагала к веселью. Грустить и тосковать лучше под водку. Плеснув из бутылки в  белый разовый стаканчик, Сашка выпил и вытащил книгу с диккенсовскими «Рож- дественскими повестями». Он редко перечитывал их, но сегодня эта книга была ему необходима. Прошёл почти год со времени его приезда в Израиль, а  всё ещё не было понятно, нравится ему здесь или нет. Родителям, конечно, здесь лучше – они получают непло- хую пенсию, всё необходимое у них есть, тепло, море под боком... А ему? Сашка почти не вспоминал свою преж- нюю жизнь. Школа, институт, армия, два года работы инженером на заводе, потом восемь месяцев непрерывных попыток устроиться хоть куда-нибудь, где деньги платят вовремя, не задерживают на полгода… Звёзд с неба он не хватал, но всё равно хотелось, чёрт возьми, какой-то ста- бильности и достатка. Правда, и здесь, в Израиле, пока ничего не ясно, но работу он всё-таки уже нашёл. Хоть и такую, охранником, но – работу. С перспективами пока никак не проясняется, но хочется верить, что всё впереди. 135

Дорожка-то другими протоптанная – иврит подтянуть, какие-нибудь курсы закончить, и всё постепенно образует- ся. Когда это будет, никто не знает, но – будет. Он своего непременно добьётся. Резкий телефонный звонок оторвал Сашку от разду- мий. В трубке раздался голос хозяина: –  Ну, как дела? Празднуешь, наверное? Скоро две- надцать... – Праздную, – ответил Сашка и  отодвинул пустой стаканчик. – Скучаешь? – Немного. –  А у  меня все спать легли. Новый год – не их празд- ник… – Ави замолчал, но трубку не повесил: – Слушай, а если я к тебе сейчас подъеду? Посидим вместе, поболтаем... –  Как хотите, – Сашка пожал плечами, – вы же хозя- ин... –  Да нет, – неожиданно смутился Ави, – я хочу приехать и  просто посидеть с  тобой за компанию, по- человечески. Нам обоим скучно, а сегодня всё-таки празд- ник – нельзя грустить... –  Как хотите, – повторил Сашка и повесил трубку. Минут через двадцать к  магазину подкатил голубой «Шевроле-Неон», и Ави с  большим пакетом подошёл к  дверям. На мгновение пронзительно вякнула выклю- чаемая сигнализация, и  решётка, закрывающая входную дверь, поползла вверх. –  Всё в  порядке, – по привычке доложил Сашка, но Ави отмахнулся: –  И так знаю. Вместе они опустили решётку, закрыли дверь и присели на стулья. 136

–  Мои домашние даже не заметили, что я ушёл. Ду- мал, жена что-нибудь спросит, так нет, даже не посмотре- ла в мою сторону. Детям вообще всё равно, где я. У них свои дела, свои праздники. –  Ну, вас-то не в чем подозревать – вы всегда в ма- газине... Ави грустно посмотрел на Сашку и покачал головой: – Хоть в  магазине, хоть ещё где-нибудь – им всё равно. У них своя жизнь... Я для них – старый прижи- мистый и сентиментальный болгарин, у которого какие- то дурацкие привычки, а им, современным израильтянам, это дико. Когда я сегодня приехал домой и сказал о Но- вом годе, они смотрели на меня, как на ненормального. Обидно... –  Что вам печалиться? – усмехнулся Сашка. – Вы че- ловек устроенный, у вас всё в порядке. –  Это тебе так кажется. У тебя свои проблемы, у меня свои, – он вынул из пакета бутылку шампанского, яблоки, бананы и сыр. – Вот, прихватил с собой, чтобы не скучно было сидеть. Не возражаешь? –  Нет. Может, включить телевизор? –  Не надо. По израильским каналам нет новогод- них передач, а  кабельного телевидения для магазина я  не заказал. Не будем портить себе новогоднее на- строение... Сашка согласно кивнул, и  они пересели за стол. Ави откупорил шампанское, но выпили они сперва водки. На душе у обоих стало легче, но хмель пока ещё не брал. –  Хочешь, спою тебе болгарскую песню? Мы её пели ещё в Болгарии, когда были маленькими… – Ави вертел в руках яблоко и почему-то пытался его размять. – Только певец из меня никудышный, ты не смейся. 137

Пел он и в самом деле плохо, вдобавок подзабыл бол- гарские слова, и  единственное, что удалось разобрать Сашке, это постоянно повторяемое слово «Балканы». По- сле того, как песня закончилась, говорить ни о чём боль- ше не хотелось, и они сидели друг против друга, пили без тостов, а под конец хозяин даже пустил слезу. Он молча плакал и как-то виновато улыбался. Сашка благоразумно не задавал вопросов. Наверняка в его возрасте человека уже одолевает бессонница, и ему нужен собеседник. Днём он вынужден держаться под- тянуто и  молодцевато, острить и  обрабатывать клиентов наряду с  рядовыми продавцами. И лишь вечером мо- жет позволить себе расслабиться. Для его домашних это дико – они привыкли к нему другому. –  Скучаешь по снегу? – неожиданно спросил Ави. – Немного. –  А я скучаю. Раньше не скучал, потому что в Болга- рии мы жили очень бедно, не было для зимы ни одежды, ни обуви, и снег для меня был символом пронизывающего холода, сырости, болезней. Потом мы перебрались в Из- раиль, и долгое время о снеге я даже не вспоминал. А со- всем недавно вдруг затосковал по нему. По тому снегу, который топтал в Болгарии своими худыми детскими баш- маками... Снова наступила тишина. Ави смотрел сквозь чёрную витрину, и Сашка тоже выглянул на улицу. Там было всё по-прежнему, лишь машин перед двенадцатью часами ста- ло меньше. Расшалившийся ветер трепал целлофановые мешки с мусором, выпавшие из переполненного бака непо- далеку. Шум в соседнем ресторане не стихал, и ритмичные звуки диско неожиданно сменились дурашливым разного- лосым рёвом «В лесу родилась ёлочка». 138

–  Давай ещё выпьем, – предложил Ави и  покосился на почти пустую бутылку. – Завтра у  меня будет болеть голова, но это не важно. Главное, что сегодня хорошо... Сашка плеснул ему в стаканчик остатки водки, и тот, не дожидаясь, выпил. – Сейчас схожу, куплю в  ресторане ещё бутыл- ку… – Алкоголь начал действовать, и  его речь потеряла чёткость. – Ты скажи, не стесняйся... Эх, по снегу бы сей- час пройтись, чтобы под ногами хрустел... Наблюдать за нетрезвым хозяином было неприятно. Он бесцельно перебирал руками по столу, рассыпал и со- бирал в стопку какие-то бумаги, и речь его становилась всё более и более невнятной. А Сашка тем временем вспоминал прошлый Новый год, а может, даже позапрошлый. Почти всегда его при- глашали в весёлые компании, но даже не это вспоминал он сейчас, а то, как вместе с друзьями обязательно шёл после застолья к ёлке на центральной площади. Там уже было много людей, выпивших и  добродушно-весёлых, кото- рые беззлобно дурачились, катались в сугробах, кидались снежками, нестройно голосили песни. И над этим светя- щимся и сумбурным карнавалом всегда была ночь с тём- ным глубоким небом, с которого сыпались потоки и целые водопады снежинок. Сашка посмотрел вверх, но виден был лишь кусочек неба, освещённый окнами многоэтажек. Но небо все равно было знакомым – по-прежнему глубоким и  тём- ным, с  редкими звёздами и  движущимися мигающими огоньками. Раньше, перед самым Новым годом, он всегда зага- дывал желание. Желания, как правило, не сбывались, но Сашка все равно загадывал, будто с  последним боем 139

телевизионных курантов что-то в мире обязательно долж- но измениться. Часы показывали пять минут первого. Сегодня зага- дать желание Сашка не успел. Он грустно вздохнул и сно- ва посмотрел на Ави. Подложив руку под голову, хозяин спал за столом и во сне улыбался. В бутылке было пусто, и  из опрокинутого разового стаканчика растекались по- следние капли недопитой водки. На глазах у Сашки навернулись слёзы. Он полез в кар- ман за платком, но случайно выглянул на улицу сквозь ви- трину и обомлел: медленно и неслышно падали крупные, словно вырезанные из лёгкой папиросной бумаги снежин- ки. Он этому даже не удивился, лишь сглотнул слюну, опу- стил голову на руки и уснул. Во сне Сашка улыбался, со- всем как старый болгарин Ави, которому сейчас наверняка снился снег, и  он всё ещё ходил по нему в  своих старых детских рваных башмаках...

САДИСЬ В ПОЕЗД «А» Бруно расслабился только в  самолёте. Напряже- ние последних дней, наконец, начало спадать, и, хоть впе- реди была сплошная неизвестность, она его уже не пугала. Когда нет дороги назад, выбирать не приходится. Он даже задремал в  кресле и  почему-то всё время пытался пред- ставить, как его мозг распотрошённым бесформенным клубком переплетённых цветных нитей парит перед ним, едва не касаясь сомкнутых век. Эти странные нити боль- ше не дрожат и не вызывают надоевшую свербящую боль, а только устало распрямляются и слегка шевелятся, до кон- ца не успокаиваясь. Наверное, он и в самом деле уснул, потому что не слы- шал, как стюардесса поставила перед ним поднос с  за- втраком, и  обнаружил его только к  концу полёта. Един- ственное, что он чувствовал всё время, это то, как самолёт несколько раз проваливался в воздушные ямы, и каждый раз в  момент падения начинали болеть пальцы на левой руке – средний и указательный. Их два месяца назад вра- чи ампутировали, так и  не сумев собрать раздробленные в мелкое крошево кости, а спасённые, безымянный с ми- зинцем, были теперь скрюченными и негнущимися. В аэропорту его встречали Алик со Светкой. 141

–  Привет, Бруно! – просто, будто последний раз они виделись неделю назад, сказал Алик. – Добро пожало- вать… домой, в родные палестины! –  Домой? – Бруно слегка поморщился от явной фаль- ши. – Спасибо… –  Ой, ребята, опять мы вместе, – всхлипнула Светка, целуя Бруно в  двухдневную щетину и  повисая на обняв- шихся мужчинах. В Бат-Ям, где жили Алик со Светкой, они ехали на такси, и Бруно с  интересом разглядывал мелькающие в окне необычные после промозглой московской весны ве- сёлые пальмы и бело-жёлтые кубики домов. – Как ты жил последнее время? – обернулся с  пе- реднего сиденья Алик. – Нелегко, наверное, было? Бруно грустно помахал искалеченной рукой: –  Сам видишь… –  Да, мы знаем, – протянул Алик и, чувствуя, как не- приятна эта тема для Бруно, поспешно прибавил: – Не будем об этом. Всё обойдётся… –  Конечно, – перебила его Светка. – Всё теперь бу- дет иначе. Лучше, чем было. Мы тебе поможем. Бруно стиснул зубы и отвернулся к окну. Меньше всего ему хотелось выглядеть беззащитным и нуждающимся в помощи. В Москве он был неплохим рок- музыкантом. Десяток лет отработав в разных гастрольных группах и  даже записав несколько пластинок, он, в  конце концов, осел в ресторане – там было спокойней и стабиль- ней. Вряд ли он бросил бы такое вполне обеспеченное суще- ствование (тем более, некоторые из его песен до сих пор ис- полняли на эстраде, и авторство приносило неплохой доход), если бы не эта глупая пьяная драка, совершенно бессмыс- ленная и никому не нужная… Изуродованную руку не ис- 142

правишь, и на гитаре он больше играть не сможет. Но дело, по большому счёту, не в том. И даже не в том, что работать в ресторане Бруно теперь не в состоянии. После больницы он неожиданно почувствовал, каким пустым и мелким было его существование. Чего он добился в жизни? Завести се- мью не удосужился, обходясь девицами, крутящимися во- круг музыкантов. Горный институт, правда, окончил, но по специальности не работал ни дня. Да и  друзей у  него, по сути дела, не было. Были партнёры по работе, с которыми можно месяцами репетировать и раскатывать по гастролям, работать в студиях над новыми альбомами, ценить их как музыкантов и закрывать глаза на все их закидоны и греш- ки. Не было среди них лишь настоящих друзей, которым от тебя, так же, как и тебе от них, нужно нечто другое… Были, правда, Алик со Светкой, с которыми он начинал в одном из первых своих ансамблей, но они, в конце концов, поже- нились и завязали с кочевой гастрольной жизнью, а вскоре и вовсе уехали в Израиль. Легко сходясь с людьми, Бруно почти не горевал, ког- да его оставляли. Впрочем, и он сам нередко бросал, а то и просто подводил тех, кто рассчитывал на его дружбу. Но без Алика и Светки он неожиданно понял, как ему неуют- но и одиноко. Явных причин для этого вроде не было, да он их и не искал. Алик со Светкой его не забывали: писали из Израиля, что часто вспоминают бурную музыкальную молодость, но сейчас к музыке уже не имеют никакого от- ношения, хотя устроились вполне сносно, гораздо лучше, чем могли мечтать. И ещё они звали Бруно приехать, если уж не насовсем, то хотя бы погостить. –  Освоишься потихоньку, – прервал затянувшееся молчание Алик, – обживёшься, а  там подыщешь какое- нибудь занятие. Ты мужик хваткий, не пропадёшь. 143

– Улицы подметать или раствор на стройке ме- сить? – усмехнулся Бруно. – Классная перспектива… –  Зачем ты так? Кто ищет, то всегда найдёт. А то, что у тебя с рукой… непорядок, может, и к лучшему: иллюзий питать не будешь, что здесь можно гитарой прокормиться. Музыкантов тут хватает… Прости, что приходится такие вещи вслух говорить, но лучше сразу… Минуту Бруно молчал, потом встрепенулся: – Останови машину! Скажи шофёру, что я  не хочу ехать дальше… –  Перестань! – Светка погладила его рукав. – Алик не совсем тактично выразился, но это так, поверь… И по- старайся не обижаться. Мы же друзья, и нам обманывать друг друга ни к чему. Ведь так? До дома они доехали в полном молчании. Вещей у Бру- но было мало: большая сумка через плечо, дипломат с но- тами и  книгами, изрядно потощавший после российской таможни, и гитара в чехле. Алик покосился на гитару, но промолчал. Без интереса Бруно осмотрел квартиру Алика и Свет- ки, в которой хозяева предложили пожить до тех пор, пока он подыщет себе что-нибудь подходящее. Ради приличия, наверное, следовало похвалить их новенькую итальян- скую мебель и навороченную бытовую технику, чего Алик и Светка, конечно же, не могли позволить себе раньше, в небогатой и неприкаянной жизни российских музыкан- тов. Может, этого они втайне и ждали, хотя хорошо зна- ли, насколько Бруно равнодушен к  бытовухе, и  вряд ли будет этим восторгаться. Тем более, сейчас в России это- го – хоть завались… –  Вспомним, что ли, наши старые посиделки? – потёр руки Алик, помогая жене накрывать на стол. – Испро- 144

буем водочки местного разлива, поболтаем о  знакомых, косточки перемоем… – Он хотел, было, добавить что- нибудь и про музыку, но пока не очень хорошо представ- лял, насколько болезненной и неприятной будет эта тема для Бруно. А ведь для музыкантов и  меломанов, даже бывших, иных тем, кроме музыки, просто не существует. Алик и Светка давно уже отвыкли от таких посиде- лок – с бесконечными разговорами до утра под водку и ги- тару, – но приезд Бруно всколыхнул воспоминания, и так отчего-то сладко и тревожно засосало под ложечкой… –  Ну, с Б-гом, или, как у нас говорят, лехаим! – Алик поднял рюмку и поглядел на Бруно. – Выпьем за то, что- бы твоё начало было… – он хотел сказать «успешным», но передумал. – Чтобы всё у тебя здесь сложилось хорошо. Они сидели за столом и лениво ковыряли вилками са- латы, приготовленные Светкой. Из открытого окна до- носился шум многолюдной улицы и  пронзительные ав- томобильные гудки, по телевизору один за другим шли музыкальные клипы со смазливыми толстогубыми певич- ками, где-то за стеной нудно переругивались соседи, но над их столом замерла тишина. –  Пойду, пройдусь по воздуху, – сказал Бруно, вста- вая, – а вам, наверное, нужно рано просыпаться – вы уж отдыхайте. Не буду морочить голову – и так весь сегод- няшний день у вас отнял. – Нет-нет, – поспешно возразила Светка и  как-то виновато прибавила: – Мы бы вместе с тобой пошли про- гуляться, только и в самом деле утром вставать ни свет ни заря… А ты ключ возьми и иди, ведь интересно же. Мы тебе постелем на этом диване… – Спасибо. Бруно сунул в карман ключ и вышел на улицу. 145

В лицо сразу ударил жар пропечённого за день ас- фальта. В квартире работал кондиционер и, несмотря на распахнутое окно, жара не ощущалась, но на улице было совсем иначе. Бруно шёл по ярко освещённому тротуару и чувствовал, что никак не может погрузиться в радостно мигающие огни, музыку и  ежедневную праздничную не- разбериху отдыхающих людей. Какое-то сумрачное полу отрешённое состояние овладело им, словно он случайно за- брёл на чужое веселье, откуда его хоть и не гонят, но и не замечают, мол, сиди в уголке, пей да ешь, сколько хочешь, слушай музыку, но, упаси тебя Б-г во что-то вмешиваться или отвлекать хозяев этого праздника жизни… Немного постояв на перекрёстке и  понаблюдав за громыхающим магнитофонной музыкой потоком машин, Бруно пошёл дальше. Через несколько кварталов уличные огни резко обрывались, словно ограниченные какой-то не- видимой завесой. Дальше шла темнота, но не беззвучная и непроглядная, а шевелящаяся и наполненная какими-то неясными отсветами, шорохами и  непонятным вкрадчи- вым дыханием. Слегка удивившись, Бруно пошёл навстре- чу темноте и  скоро вышел к  аккуратному каменному па- рапету, за которым отвесно внизу за неширокой полоской песчаного пляжа начиналось море. – Ага, это же набережная! – проговорил Бруно и огляделся по сторонам. Вправо и  влево до самого горизонта блестели и  свер- кали бесчисленные кафе, рестораны и  магазины. С этой стороны был город, отделённый от моря плавно изгибаю- щейся и повторяющей линию прибоя каменной стеной па- рапета. Тут всё искрилось и шумело, давило на глаза и уши, а там, словно отсечённый невидимой прочной преградой, начинался другой мир, наполненный горьковато-солёными 146

запахами гниющих водорослей и какими-то иными несует- ными и приглушёнными звуками. Бруно прислонился к тёплому, ещё не остывшему кам- ню парапета и стал смотреть то на город, то на море. Серд- це его сжала тоска, и захотелось заплакать, как когда-то в детстве, когда он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Бродить по шумным улицам больше не хотелось, а внизу, на кромке пляжа, где сонно шевелились тишина и покой, для него почему-то тоже не было места. Грустно постояв, он вернулся на освещённую сторону на- бережной и медленно пошёл по улице. Непроизвольно увлек- шись разглядыванием витрин, свернул на перекрёстке, потом ещё раз, и скоро вышел к многоэтажному торговому центру с громадными мраморными залами и множеством кафе и ма- газинчиков внутри. Посреди первого этажа был установлен размалёванный деревянный помост, на котором хватало ме- ста только для пианино, усилителя с колонками и двух музы- кантов – белого пианиста и чёрного саксофониста. Не обращая внимания на публику, негр довольно складно выдувал из своего инструмента знаменитую эл- линготоновскую «Садись в поезд «А»». Джазом Бруно не увлекался, но Эллингтона любил и, конечно, мелодию хорошо знал. Она почему-то всегда навевала воспоминания о  давних временах, когда друзей у Бруно было не счесть, и все они были славными и хоро- шими ребятами, с которыми так чудесно можно было про- водить время и  расслабляться под джаз. А потом, когда друзей стало меньше – одни разъехались, другие растеря- лись, – под эту музыку всё равно было хорошо сбрасы- вать с себя накопившуюся усталость, особенно после длин- ных концертных вечеров, с  их раскалёнными юпитерами и оглушающими динамиками за спиной. Так было… 147

Негр закончил играть Эллингтона и принялся за какие-то другие, не знакомые Бруно мелодии. А он всё стоял и слушал, пытаясь вспомнить полузабытых друзей, обрывки каких-то иных мелодий, но воспоминания были вялые и смутные, от них становилось только тоскливей и печальней. Гуляющая по залу публика почти не задерживалась у по- моста с  музыкантами, лишь некоторые, постояв минуту, проходили дальше, туда, где из распахнутых дверей кафе неслись более привычные звуки диско. Негр-саксофонист обратил внимание на Бруно и в одну из редких пауз между мелодиями вежливо кивнул ему, отчего Бруно почему-то смутился и покраснел, но попыток уйти от помоста не делал. Наконец, пианист посмотрел на часы, и  что-то шеп- нул негру. Тот кивнул и заиграл последнюю мелодию. Это была всё та же эллингтоновская «Садись в  поезд «А»». Наверняка у музыкантов были в запасе и другие инстру- ментальные вещи, однако эту мелодию они, видимо, реши- ли исполнить ещё раз для благодарного и молчаливого слу- шателя, битый час стоявшего у помоста. Закончив играть, негр неторопливо уложил саксофон в футляр и спустился вниз. О чём он принялся говорить на иврите, Бруно, ко- нечно, не понял, однако смог различить несколько раз произнесённое знакомое слово: «спасибо». –  Ай… эм… музыкант, – с трудом вспоминая школь- ный английский, хрипло проговорил Бруно и невольно по- косился на свои изуродованные пальцы. Негр тоже взглянул на его руки и замолчал, потом мяг- ко обнял Бруно за плечи и повёл к ближайшему кафе. Пи- анист что-то сказал им вслед, махнул рукой и убежал. Они сели за крайний столик, и  официант принёс им по бутылке пива. Негр опять пытался что-то рассказывать, но скоро понял, что Бруно его не понимает, и замолчал, лишь 148

украдкой и как-то виновато поглядывая то в лицо соседу, то на его искалеченную руку. Они просидели минут пятнадцать, потом негр заторопился. Улыбнувшись, он неожиданно с тру- дом и неимоверно коверкая выговорил, наверное, самую по- пулярную в Израиле русскую фразу, известную всем: –  Всё будет ка-ра-шо! Потрепав Бруно по плечу, он встал и медленно пошёл к выходу. Оглянувшись, улыбнулся в последний раз и при- нялся что-то насвистывать. Бруно показалось, что это опять была эллингтоновская «Садись в поезд «А»». По- махав рукой, Бруно тоже попробовал насвистеть мелодию, но это не очень получилось. Домой он шёл глубокой ночью, вдоволь набродившись по городу, посидев на берегу моря и разыскав дорогу назад лишь с помощью русскоязычных ночных уборщиков улиц. –  И в  самом деле, всё будет хорошо, – бормотал он непрерывно. Эти слова, неожиданно стали для него какой-то уте- шительной мантрой, от повторения которой становилось легче и  радостней. Он шёл и  чувствовал, как где-то вы- соко над головой, в чёрном небе, почти неслышно, но всё- таки различимо звучала дивная эллингтоновская мелодия. Этих звуков хрустального поднебесного саксофона ему, оказывается, так не хватало в последнее время. А потом показалось, что его скрюченные пальцы распрямляются и подыгрывают в такт саксофону на такой же невидимой небесной гитаре…

ДЕНЬГИ СЛЕПОГО РАФИ Киоск слепого Рафи работал с  утра и  до поздней ночи. Обычно он закрывался, когда по улице переставал хо- дить транспорт, а последние посетители парка, что в квар- тале отсюда, расходились по домам. Особенно долго киоск работал в воскресенье – публика словно навёрстывала вы- нужденное субботнее сидение дома, и выстраивалась чуть ли не в  очередь. Сигареты, конфеты, жвачка, прохлади- тельные напитки – всё это было, конечно, и в магазинах, но покупать в киоске у слепого Рафи стало местной тради- цией. И Рафи старался изо всех сил. Если бы не суббота, он, наверное, работал бы без выходных. Последние две-три недели Стас наблюдал за киоском особенно пристально. В пятницу банк, куда Рафи сдавал дневную выручку, закрывался в обед, и выручку сдавать не успевали. В субботу банк вообще не работал, а в вос- кресенье, при большом наплыве покупателей, было просто не до походов – и Рафи, и его жена, и их сын, если при- ходил из армии на выходные, были заняты за прилавком. Таким образом, прикидывал Стас, общая выручка должна была быть тысячи две-три. Её-то поздним воскресным вечером Рафи и относил к себе домой, чтобы утром в по- недельник сдать в банк. 150